Встреча с неведомым
Шрифт:
Мы почти весь вечер слушали радио. Когда я уже лег спать, отец подозвал Абакумова.
– Ты хочешь стать советским человеком, Алексей? Ты доверишься мне? тепло сказал отец, взяв его за руку.
Абакумов вздрогнул и заметно побледнел.
– Вы меня прощаете, Дмитрий Николаевич?
– Я-то готов все забыть,- мягко ответил отец, глядя Абакумову прямо в глаза.- Трудно будет с Женей... Сын Михаила Михайловича... Он здесь, на плато. Понимаешь? Трудно ему будет. Я не уверен, что он захочет тебя понять. Но в юриспруденции, кажется, есть такое понятие, как давность привлечения к
– Но прошло только десять с половиной!
– в отчаянии воскликнул Абакумов.
– Ничего. Мы возьмем тебя под свою защиту, коллектив полярной станции. Тебе придется завоевывать их доверие, как ты завоевал мое и вот - Коли. У тебя сколько классов образования?
– Всего пять, Дмитрий Николаевич!
– Ты довольно развит.
– Поднаторел в жизни, Дмитрий Николаевич. Читать люблю. Еще в госпитале пристрастился. Там хорошая библиотека была.
– У тебя есть книги?
– Как можно без книг... одному-то? Полный сундук. Набралось за десять лет.
– Покажи!
Я моментально спрыгнул с печки. Абакумов раскрыл большой самодельный сундук. Он оказался битком набит книгами. Одни были приобретены на факториях за песцовые и горностаевые меха; другие - в маленьких лавчонках на колесах в геологоразведочных партиях или таежных селениях; доставлены за те же меха "доброжелателями" вроде Кэулькута, бравшего у него мех за бесценок. Иные книги достались на глухих зимовьях - кто-то прочел и бросил в пути - или по завещанию, как завещал ему Евангелие монах.
Отец с интересом рассматривал книги. Я присел на корточки возле сундука. Мне тоже хотелось выбрать что-нибудь почитать.
Абакумов, добродушно улыбаясь, довольный нашим интересом к его книгам, клал их одну за другой на стол. Так появилась в родственной близости "Страна Муравия" Твардовского, "Воскресение" Толстого, поэмы Пушкина, зачитанный томик записок Шерлока Холмса, "Арифметика" Малинина-Буренина... С десяток книг "Народного университета на дому" конца двадцатых годов, давно ставших библиографической редкостью... "Дон Кихот", "Избранные трагедии" Шекспира. Первый том "Тихого Дона", шестой том "Истории России с древнейших времен" Соловьева, дореволюционного издания, еще с твердым знаком и буквой "ять". Несколько романов Мамина-Сибиряка - приложения к "Ниве", (у бабушки, я видел, хранились такие же). "Спутники" Пановой, "Северные рассказы" Джека Лондона, популярные лекции по астрономии, сельскохозяйственные брошюры и, наконец, к моей великой радости, "Всемирный следопыт" за 1927 год. Я сразу схватил его и полез на печку.
Отец задумчиво просматривал эти читаные-перечитаные в долгие полярные ночи книги. Случайный подбор, как случайна вся жизнь этого непутевого человека.
И я вдруг подумал, что главное в жизни - никогда не идти по воле случая, как бы ни был соблазнителен его зов. Своя цель должна быть, у человека, и эта цель может быть только одна: осуществление заветной мечты. Какая это мечта, уж зависит от самого человека. У хорошего человека и мечта хорошая.
Отец сказал
– Что ж, лучше одну книгу прочесть со вниманием, чем тысячи поверхностно. Важно не сколько, а как!
– и взялся за "Историю России".
Польщенный его словами, Алексей Харитонович сел у приемника и стал слушать концерт из Колонного зала Дома союзов. Я там бывал не раз...
Глава семнадцатая
ЩЕДРЫЙ ДАР
На другой день, только что Абакумов сделал отцу перевязку, услышали мы шум мотора, и вертолет опустился прямо в огороде.
Я выбежал как был, неодевшись, и попал в объятия Ермака, а потом Ангелины Ефимовны и Вали.
– Ты простудишься!
– закричала мне строго тетя Геля. В избе обе женщины начали плакать и обнимать отца.
– Мы думали уже, что вы с Колей погибли!
– сказала Валя со слезами, но тут же начала громко смеяться от радости.
Оказалось, что Ермак, возвращаясь после вынужденной посадки, приземлился на леднике и понял, что мы ушли домой. Когда на плато нас не оказалось, радость за благополучное возвращение Ермака быстро сменилось беспокойством за нашу судьбу. Что они перечувствовали в уютных домах во время пурги, по их словам, "не поддается описанию". Искать было бесполезно в такой кромешной тьме. Кучеринер попыталась успокоить всех, заявив, что Черкасов опытный полярник и несомненно пережидает метель где-нибудь в сугробе в одном спальном мешке с сыном.
В общем, все ужасно волновались, только и разговоров было, как мы переносим эту пургу и где. Гарри Боцманов расстраивался чуть ли не больше всех. Он сказал, что искренне полюбил начальника. "А мальчишка еще лучше! Если такие люди начнут замерзать в снегу, то что это будет!"
Едва приутихла пурга, Кэулькут отпросился у Ангелины Ефимовны "поискать за Ыйдыгой", и, хотя было мало шансов, что мы попадем в ту сторону, она разрешила. Как Кэулькут нас "искал", уже известно. Но это неважно, главное, что он нас нашел, о чем и возвестил торжественно и во всеуслышание на полярной станции.
Выслушав отчет Кучеринер, отец сурово осведомился у Вали, почему она оставила метеовахту.
– Я же почти никогда не отлучаюсь с плато,- досадливо возразила Валя,мне просто захотелось прокатиться на вертолете, а...
– А вахта?
– заорал отец.
– Там за меня Женя. Ангелина Ефимовна предлагала ему - даже просила сопутствовать ей, но он наотрез отказался.
– А-а... Чаю хотите? Алексей Харитонович, напоите же гостей чаем!
Абакумов бросился кипятить чай. Отец лежал на топчане и, видимо, стеснялся своего заросшего лица. Гости сели у постели полукругом, а я стоял в ногах, так как сесть уже было не на что.
– Что же с вами случилось?
– спросила Ангелина Ефимовна.
Отец рассказал коротко. Меня прямо подмывало рассказать самому, и я даже позволил себе несколько раз перебить его и поправить.
– Дайте Коле слово,- попросил Ермак.
Отец махнул рукою, что я счел за знак согласия и тут же рассказал обо всем подробно. А так как Абакумов как раз пошел доить оленей, чтобы угостить желающих парным молоком, то я рассказал и о нем.
– Эт-то страшно!
– с ужасом произнесла Ангелина Ефимовна.