Встреча с неведомым
Шрифт:
Алексей Харитонович решительно согнул ногу и стал понемногу отодвигать от стола... Отец орал во все горло. Я не выдержал и отвернулся. Папа еще раз крикнул нечеловеческим голосом и потерял сознание, но бедро было уже вправлено. Абакумов тщательно забинтовал ногу, мы с ним перенесли отца на постель и укутали одеялом и сверху еще оленьей шкурой.
А потом Абакумов влил в рот отцу немного водки, и он пришел в себя.
– Не двигайтесь теперь, Дмитрий Николаевич, и постарайтесь уснуть,весело посоветовал Абакумов. Он был доволен собой.- Мы с Колей тоже ляжем спать.
Он постелил
Оба они тотчас уснули, а я лежал еще некоторое время, прислушиваясь к неистовому завыванию пурги. В дверь, несмотря на сени, надувало снег. Абакумову было холодно на полу, но он ничего не чувствовал, наверное, так как через минуту-другую поднял богатырский храп. Отец никогда не храпел, он спал неслышно, как женщина.
Мне было очень тепло и уютно на горячей печке. Я мысленно пожелал Ермаку быть уже под кровом и тоже скоро уснул. Спал я безо всяких снов. И с того дня меня уже больше не мучили кошмары.
Глава шестнадцатая
О СУДЬБЕ, ФАРТЕ И СЛУЧАЙНОСТИ
Когда я наконец проснулся, ходики показывали девять. Это было девять утра: я проспал около суток.
Абакумов истопил печь, потому я и проснулся - уж очень припекало.
Стол был придвинут к постели отца, на столе паровал горячий чайник и аппетитно пахли свежие пироги и шанежки. Ярко светила висячая керосиновая лампа. В избе было чисто прибрано, деревянный большой сундук прикрыт каким-то рядном. Судя по притихшему ветру, пурга заканчивалась.
Чай стыл, а отец и Абакумов спорили.
– Ты обокрал самого себя!
– страстно упрекал отец.- Что ты с собой сделал? Куда ты дел свою жизнь?
Отец горячился, Абакумов был спокоен и грустен.
– Такая моя судьба...- покорно сказал Абакумов.
– Чушь! Судьбу делает сам человек. А ты думаешь, от бога?
– По такой жизни давно растерял бы веру, кабы и была,- горько заметил Абакумов.- Иконка-то - память матери. Она всю жизнь таскала ее с собой по приискам да зимовкам. Все, что у нее было,- это иконка, мешок с барахлишком да вот я... Родом она была с Лены, но жизнь ее вырвала с корнем. Об отце я никогда что-то не слыхал. Мать стеснялась об этом говорить. Мне было тринадцать лет, вот как ваш Коля, когда ее пришил ножом по пьянке какой-то "копач" - золотоискатель.
И я рано стал золотоискателем, благо что был высок и крепок и мне давали больше лет, чем было на самом деле. Тогда гремели Алданские золотые прииски, и я подался в Незаметный.
С богом у меня, Дмитрий Николаевич, такие отношения: днем не верю, ночью верю, и тем крепче, чем ночь темнее... от одиночества и страха. Хочется, чтобы был он для защиты. А насчет судьбы... Может, кто, конечно, и сам себе делает судьбу, если ему всегда везло в жизни и ничто не мешало. Или хоть научили его, что желать, как вы сына своего учите. А меня чему учили? Рос я среди всяких проходимцев, сброда. Бог у них один - фарт! Ему и поклоняются. Идеал - свобода, а свобода ведь - смотря как ее понимать... Хошь пей, хошь бей, хошь слезы лей! Тоже свобода...
Один старичок на моих руках помер в зимовье - из бывших
– Не подходит, Алексей,- усмехнулся отец.- У тебя были ноги да еще разум в придачу, чтобы перейти на хорошую почву.
– Да ведь переходил, Дмитрий Николаевич, искал. Только от судьбы не уйдешь - везде получалось одно. Что моя жизнь! Скитания, бродяжничество... Все хотел уйти от судьбы, на ноги надеялся. Алдан, Бодайбо, Большой Невер, Сахалин, Чукотка... Вербовался, работал, сколько душа могла вытерпеть, а потом мешок на плечи - и айда! Все имущество: мешок заплатанный, ружьишко, котелок, ложка, трубка с табаком, лоток да лопата.
– В чем была твоя мечта, Алексей?
– Золото! Горы земли перетряхнул. Дьявольский труд!.. Кайлил вечную мерзлоту. Наживал ревматизм в забое. Старатель-золотишник... индивидуалист.
– Случалась удача когда-нибудь?
– Случалось... Бывало, и самородки находил.
– Ну и что?
– Известно... Приоденешься - и в жилуху... Чаще всего в Иркутск. А бывало, и до Москвы добирался и до Одессы.
– И что ты видел в городах?
– Прокутишь весь фарт и опять же в тайгу. За лоток. Опять горы земли перетрясешь... Случалось, с ребятами набеги на прииски делали, вымывали золото и волокли его в мешках на салазках по тайге, чтобы пропить, промотать. Потом милиция крепенько взялась за это дело! Познакомился я тогда и с тюрьмой и с лагерями. Уголовники вызвали во мне сильное отвращение... Не люди. Еще похуже меня. Взялся я тогда ишачить. Ну, выпустили меня досрочно зачеты помогли.
Огляделся, поговорил кое с кем... Старателей совсем прижали. Нет им хода. Иди на прииск в кадровые... Бился я, как щепка в проруби. Спал и в зимовьях, и в чумах, и просто на земле, на снегу. Проклятая жизнь! Бродяга, проходимец. Это значит: проходи мимо!
Доводилось, и с разведческой партией бродил, и в забоях работал, и на лесоповале, и по плотницкому делу. С топором я всегда хорошо управлялся. Сила и ловкость в руках. Костоправом слыл умелым...
– Что правда, то правда,- пробормотал отец.
– Вербовался, работал на стройке... Потом надоело (всё авралы, всё торопят: давай, давай, а я этого не люблю). И снова мешок на плечи - и дальше. Куда глаза глядят. На край земли. Война меня в лагере застала. Уж не помню, за что сидел. Не то за бродяжничество припаяли, не то за браконьерство. Ну, подал заявление - дескать, хочу на фронт. Уважили, и на самую передовую...
– С фронта дезертировал?
– взглянул на него испытующе отец. Он лежал на спине, похудевший, заросший бородой, и не сводил с Абакумова взгляда. По-моему, у него была температура, он сильно раскраснелся.