Все недостающие части
Шрифт:
Я сделала несколько быстрых снимков города, отдельно захватив Cowboy Coffee. Мне предстояло провести там немало времени — именно там работала после школы Эмерсон Синклер, когда ее похитили. Но сначала — продукты. Никому не нужна злая от голода я.
Колокольчик звякнул, когда я открыла дверь The Hitching Post. Звук был слегка ржавым, словно колокольчик висел здесь уже десятилетиями. Женщина оторвалась от газеты. Загорелая кожа была изборождена морщинками, а волосы почти полностью поседели.
—
Я улыбнулась — не слишком широко, но и не сдержанно. За последние четыре года я усвоила: людям не нравятся чрезмерно улыбчивые, но и грубость они не терпят.
— Добрый день.
Я оглядела магазинчик. Полки были забиты до отказа, ломились от товаров, но ассортимент выглядел достойно. Много органических и более полезных продуктов, которые я предпочитала. После первых шести месяцев в дороге, когда я питалась в основном фастфудом и из автоматов и пережила слишком много сахарных обвалов и болей в животе, я сделала выводы.
Первым делом в любом городе я заходила в продуктовый, чтобы купить то, что легко готовить. Холодильник в Бесси был небольшим, но я отлично освоила тетрис из упаковок.
Я чувствовала на себе взгляд женщины, пока бродила между рядами, складывая в корзину семизерновой хлеб для сэндвичей, миндаль, ингредиенты для любимой пасты с весенними овощами. А у стола с десертами на моем лице появилась настоящая улыбка.
Шоколадные капкейки с ванильной начинкой. Пройти мимо было невозможно. Схватив коробку, я отнесла все к кассе.
В глубоких карих глазах женщины мелькнуло веселье.
— Любите капкейки?
— Люблю выпечку во всех ее проявлениях.
Она усмехнулась, пробивая товары и вбивая коды для овощей. Я ждала, не торопя разговор. Когда давишь, люди настораживаются. Наконец она снова заговорила.
— Проездом?
Я посмотрела в окна витрины.
— Вообще-то задержусь. Тут очень красиво. Говорят, в горах есть потрясающие тропы.
Женщина кивнула.
— Есть. — Она изучала меня еще секунду. — Вы ведь не одна туда ходите, правда?
Мои губы дернулись.
— У меня есть спутниковый телефон и спрей от медведей.
Ее рот сжался в тонкую линию, и она что-то пробормотала себе под нос — я едва разобрала.
— Мертвые туристы. Вот чего нам не хватало.
Она вбила последний код и назвала сумму.
Я приложила карту к терминалу, забрала пакеты и, наклоняя голову, прочитала бейджик на ее груди.
— Спасибо, Мира.
Она лишь хмыкнула.
— Увидимся, если не станешь кормом для медведей.
Я не смогла удержаться от смеха.
— Обязательно дам знать, что я все еще жива и бодра.
Некоторые люди зацикливаются на этом слишком сильно. Так одержимы здоровьем и безопасностью, что забывают по-настоящему жить.
В
— Ты уже уходишь? Темно. Может случиться что угодно.
Ее пальцы теребили свитер. За последние месяцы они стали костлявыми — она почти ничего не ела.
Женщина передо мной теперь была едва узнаваема, но сердце все равно сжималось от боли за нее.
— Мам, это вечер открытого микрофона в кофейне. Я буду дома до десяти.
Она так быстро замотала головой, что стала похожа на болванчик с неправильно закрепленной пружиной.
— Нет. Ты должна остаться. Может случиться что угодно.
— Шейла, — начал отец.
— Я сказала нет.
Голос мамы хлестнул, как кнут, в прихожей дома моего детства.
Но это больше не был дом. И, возможно, им никогда уже не станет.
Я стряхнула воспоминание, толкнула дверь и вышла под солнечные лучи, которые обжигали мою и без того загорелую кожу. Я подняла к ним лицо, впитывая еще больше. Это было мое утешение и мой наркотик. Солнце и свежий воздух, обволакивающие меня.
Пока мама уходила в себя, я делала обратное. Моя жажда движения и впечатлений временами превращалась в нестерпимый зуд, но иначе было нельзя. Потому что я жила уже не только за себя. Я должна была прожить все то, чего Эйвери никогда не сможет.
Я задержалась еще на мгновение под солнцем, закинула пакеты в фургон и направилась к кофейне. Над дверью не было колокольчика, но, переступив порог, я сразу поняла почему. Зал был заполнен примерно на две трети, и это было уже после двух. Судя по всему, поток посетителей здесь не иссякал весь день.
Я окинула взглядом кафе, ловя атмосферу и пытаясь представить здесь Эмерсон Синклер. Все фотографии, которые мне удалось найти, были сделаны, когда ей было шестнадцать — примерно тогда, когда ее похитили. А сейчас прошло почти десять лет. В течение года или около того после этого она словно растворилась. Ни социальных сетей, ни публичной работы, ни даже электронного адреса, который я могла бы найти. Единственным подтверждением того, что она все еще живет неподалеку, был дом за пределами города, оформленный на ее имя.
Но снимки рисовали совсем иной образ, чем у человека, прячущегося от мира. На них она выглядела беззаботной: светлые волосы небрежно собраны наверху, пока она бросалась за мячом на теннисном корте, или ореховые глаза сияют, когда она, запрокинув голову, смеется с друзьями. Я легко могла представить ее здесь — болтающей с посетителями, лавирующей между старомодными столиками из темного дерева, расставленными среди черно-белых фотографий в ковбойском стиле. Как и многие другие подростки с подработкой после школы.