Воля твоя
Шрифт:
– Появится от случайной дворянки, представленной свету Комитетом.
– Да, Марек. Именно так.
– Это воля Кровавого Комитета?
– Это воля Провидения.
– Прошептал он.
– Оно уже все предопределило.
Какое шокирующее известие, подумал я. Просто невероятно - прикрываться дланью Провидения. Фантасмагория.
– Ты сумел приплести сюда Провидение. Само Провидение.
– Покачал я головой,
– Какое-то безумие.
Птаха, обиженно чирикнув, выронила свою добычу, молнией устремившись прочь. Дворовые мальчишки, потрясая камешками в руках, бросали их ей вслед. Вот интересно, лишить птицу еды тоже было волей Провидения, выраженной игрою местных шалопаев?
– И зачем это все? Как-то... бессмысленно, если не брать во внимание само Провидение, в которое я совершенно не верю.
– Так было нужно, - едва слышно проговорил он.
– Попытайся понять. Здесь стоят куда более могущественные силы, чем ты можешь себе представить.
Он меня подставил, понимал я. Использовал в своих целях. И это тоже понимал. А также то, что он меня все-таки вытащил из того небытия, где я медленно, но уверенно чах, сдаваясь под напором времени, дурмана и нежелания жить. Не то, чтобы теперь я особенно возжелал, просто сейчас смотрю на мир несколько иначе. Понимаю, что у меня есть то, что я обязан помнить. Я спас малышку от дурной участи, которой бы не позавидовал даже самый отъявленный мерзавец. Лишил ее жизни. Но как же так получается, что другого выхода не было? Я не понимаю. Настоятель Николас, возможно, мне бы обязательно разъяснил, но сейчас его со мною нет.
Однако... где жизнь? Где жизнь, вновь и вновь спрашиваю я себя? Моей девочке жизни бы ни что не было. Вот как мне сейчас. Только я, в отличие от нее, еще могу огрызаться, ее же ненасытные волки поглотили бы без остатка.
"Прости меня, Ильфионна. Если бы только было иное решение, я ему бы обязательно последовал".
"Прощаю, - по-своему задорно пролепетала она, присаживаясь рядом и толкая меня в бок, - ты делал это от любви, Марек, ведь так? Можешь не отвечать, потому что меня здесь нет, а ответ ты и сам знаешь.
– Она потерлась носом о мое плечо, подняв на меня такой знакомый мне взгляд.
– Прощаю. И прощай".
– О каких силах ты говоришь?
– Я покажу тебе, - откликнулся он.
– Ты должен увидеть и понять все сам.
– Это она? Точно?
Гомон, как это часто бывает при появлении особенно значимых фигур, мгновенно стих, превратившись в едва заметный шепоток. Но лишь до первого представления. На входе, несколько обескураженно, несколько нерешительно и откровенно пренебрежительно, что легко читалось по не совсем довольному лицу, замерла та, к которой устремились если не все взгляды собравшихся здесь гостей, то их львиная доля. Остальные либо пропустили ее появление, либо банально игнорировали - что поделать, такое показательно-пренебрежительное поведение в высшем
Фигура, словно раздумывая, оглядела сверху вниз пирующий и гомонящий народ. Активный шепоток, уже не такой осторожный, прошелестел сквозь бальную залу подобно дуновению осеннего ветерка. Такой же холодный своим содержанием и сухой произносимыми в страстном лжевосхищении словами. Он вызвал невольные ассоциации с пожелтевшими, сухими, местами прелыми и залежалыми листьями, с неизменным сомнением обсуждающих каждый неверный шаг на них ступившего.
– Несомненно. Это она. Ее лица сложно не узнать.
Вздохи, должные показаться тихими и скромными, сменили шепотки. Вздохи, предвестниками грозы, прозвучавшие далекими раскатами после короткого сезона ветров.
– Невероятно, такая молодая!
– Ей на вид как мне!
– Действительно, словно подросток.
– Она выглядит на двадцать, когда со времен восстания прошло уже больше пятнадцати лет. Ей что, тогда было пятнадцать?
– Я слышал, больше. Она уже тогда не была ребенком. Думаю, вы верно понимаете значение моих слов.
– И верно, разве ребенку под силу пережить то, что пережила она? И после всего этого не сломаться, оставшись собою.
– Довольно... высокопарно, не находите?
– Что вы хотите этим сказать?
– Что от ваших слов веет приторностью испорченного вина - ничего особенного, но пить невозможно.
– И все же, зная ее историю хоть немногим, но получше вашего, я готов утверждать, что так оно и есть. Мои слова - чистейшая истина, хоть и обличенная в неудобоваримую для вас форму, граф. Она из тех, кого годы лишь красят.
– Ах, франт!
– Вы как всегда в своем репертуаре, франт. Нет, не нужно кланяться, и руку свою я вам не дам! Облобызайте чью-нибудь еще!
– И на ней нет ни единого шрама, ни единой отметки тех событий! Ни единой... морщинки! Ладони юнессы и шея княжны, едва дозревшей до замужнего возраста!
– И верно, пора выдавать замуж. Уж я бы не сомневался, и даже не поскупился б на отсутствие приданого!
– Ха-ха!
Веселый, пронзительный, заразительный смех, несдерживаемый батистовыми платочками, вуальками и накрахмаленными ладоньками с ярким и броским маникюром морозил в жилах кровь.
– Да вы смельчак, приглашать в постель настоящую волчицу!
– Глядите, как бы она вас не подрала в первую же брачную ночь!
– Элизара Финкаскор!
– Звучным тенором оповестил герольд, вдруг проснувшись от летаргического сна, будучи недвижимой слепой и глухой статуей - еще одним достоянием интерьера праздничной залы семейства Отара.