Волки

Токтаев Евгений Игоревич

Всё лето Дардиолай провёл в ставке Сусага. Ездил с царём и его сыновьями на охоты, пировал с ними, развлекал их и себя пляской стали. Спал с царской дочерью. И убеждал, убеждал, ежеминутно моля Залмоксиса наделить его таким красноречием, против которого хитрый сармат не сможет устоять.

Жизнь в степи нетороплива, разговоры неспешны. В бездонном небе день за днём медленно проплывали облака. Они казались Дардиолаю дымом пожарищ. Совсем рядом, за синеющими на западе горами полыхала его родина. Душа посла рвалась на части. Сотню раз в отчаянии он порывался бросить всё и рвануть

домой, пока есть ещё дом. Есть ещё, что защищать. Титаническим усилием воли он сдерживал себя, напоминая о долге. Есть приказ. И ещё есть надежда.

В ставку не раз за лето прибегали лазутчики. Сусаг зорко поглядывал, как идут дела у даков. Он выжидал, оценивая, чья сторона берёт верх. Дардиолай понимал это и не уставал молить богов, чтобы Сармизегетуза устояла. Даже если нет, это ещё не конец, ведь и в прошлую войну Децебал потерял столицу.

Пусть устоят Близнецы, Капилна, Апул, Красная Скала. Пока хоть одна крепость сражается, есть надежда. Даже если все они падут — всё равно есть надежда, что Траян надорвётся и остановится, как он остановился в прошлый раз. И тогда…

Сусаг улыбался, потягивая кобылье молоко, ближние царя дружелюбно хлопали Дардиолая по плечу, превозносили воинское мастерство своего гостя в песнях, предлагали ему оставаться с ними, с некоторыми он даже смешал кровь.

Всё тщетно.

Римское золото оказалось тяжелее слов.

Когда в степи поблёкли краски, Дардиолай понял, что всё кончено. Он помчался домой, где застал лишь пепелища… Теперь ему осталась только месть.

XV. Тармисара

Тёмная фигура старца с искрящимся инеем в спутанной бороде простёрла могучие крылья над северным небосводом. Старец гнал своих небесных коров, свинцовые тучи. Гнал на юг, к тёплому морю, к ещё зелёный долинам, укрытым стеной гор, что не сопротивлялись ледяному ветру, самой сути крылатого бога, а лишь умножали его мощь.

Зимой Борей особенно силeн, ибо слепящий белый огонь копья Героса не вспыхнет в ночном небе, не раскатится над горами рокочущий гнев Всадника.

Спит Герос Перкон, Всадник, и не видит, что расползлись по земле твари тьмы, повылазили из всех щелей красные змеи. А Борей и рад стараться — спи, Всадник, спи крепче. Вот тебе одеяло потеплее, белое, стократ белее самого лучшего овечьего руна. Спи, оставь копьё.

Никто не воспротивится Борею. Даст Сабазий детям своим тёплый мех, дабы пережить ледяное дыхание крылатого старика, но сам против него не восстанет. Безмолвно взирает с небес Луна-Бендида, охраняет покой Громовержца Героса, своего супруга, равнодушно взирает, как Борей стегает землю метелями.

Всадник спал.

Снег валил бесконечной стеной, поглотив весь мир, сжав его до тесной темницы. И душе не вырваться в ночи из оков плоти. Крупные белые хлопья соприкасались с чёрной землёй и мгновенно умирали, исчезали без следа. Но вслед уже летели новые, им не было конца и края.

Женщина протянула раскрытую ладонь и поймала сразу несколько снежинок. Они лежали в руке, будто тополиный пух и не таяли. Ни мокрые, ни холодные. Никакие.

Женщина стояла под снегом на голой

земле в одной белой рубашке, босая, простоволосая и не чувствовала холода, вообще ничего, будто метель была призрачной.

Снежинки в ладони вдруг съёжились, почернели, будто пожухший лист.

Тармисара вздрогнула. Подняла глаза.

Вокруг сыпал не снег.

Пепел. Чёрные, серые хлопья. Они также были неосязаемы, как и снег мгновением раньше.

Тармисара попятилась, повернулась. Позади, как и слева, справа, такая же пустота и чёрная метель.

Темница без выхода. Могила.

Женщина побежала наугад, по тьму. И сразу, откуда ни возьмись, возникли препятствия. На каждом шагу она спотыкалась о корни деревьев, прикрывалась руками от хлещущих по лицу колючих ветвей. Будто чьи-то когтистые лапы они цеплялись за одежду. За спиной сплетались в единую какофонию рык, леденящие кровь многоголосые вопли ужаса, треск и рёв жадного пламени. Слева-справа плясали яркие рыжие сполохи, в спину била волна жара.

Сердце норовило выскочить из груди, но она не могла себя заставить оглянуться, взглянуть, что там, позади.

Сколько продолжался этот бег? Она не знала. Время остановилось, а потом побежало назад.

Тармисара видела, как ветви одевались листвой, но не молодой весенней зеленью, а бурой, жёлтой, пожухлой. Но она оживала на глазах. Метель прекратилась так же внезапно, как и началась. Исчезли все звуки. Исчезли сполохи.

Она выбежала на поляну, залитую тусклым серебряным светом. Вокруг высился частокол елей. Крепость, которую никто не возьмёт.

Сердце никак не унималось, но теперь рвалось не от страха. Будто ушат ледяной воды опрокинули на Тармисару. Она знала это место, знала здесь каждую травинку. Знала, что должно произойти. Знала, но не верила.

— Обернись, тенью стань… — прошептали губы, — растворись среди чёрных ветвей…

Луна в небе внимала словам наговора, что был много-много старше леса, посреди которого звучал.

— Ты звала меня?

Тармисара обернулась.

— Где же ты был, Молния? Где же ты был…

Он молчал. Как всегда, когда его руки скользили по её разгорячённой коже, заставляя вздрагивать всем телом. Когда его ладони принимали в себя её груди. Когда он любил её так, что она забывала всё на свете, даже собственное имя.

Им никогда не нужны были слова, как не нужны они волку и его волчице.

Но он молчал и тогда, когда говорить следовало.

— Не для тебя она. Ступай себе с миром, Збел. И не смотри даже в её сторону.

— Брат царя моим сватом будет, ему так же ответишь?

Голос Молнии звучал спокойно, негромко. Он никогда не добивался своего напором в речах. Да и против кого напор? Против отца той единственной, для кого сияет солнце?

Он говорил спокойно, негромко. А в ответ слова, сказанные с усмешкой:

— Вот сам царь станет сватом, тогда и поговорим.

Сам царь…

Сам царь стал сватом для другого.

Тогда образумить отца попыталась Тармисара. Только чтобы крик в ответ услышать:

— Никогда тому не бывать! Слышишь? Никогда не пойдёшь за худородного, родства не ведающего!