Волки
Шрифт:
— Залдас ему отец, а его сам царь слушает! И он с богами говорит!
— Залдасу он приблуда! Подобрал щенка, да взрастил, а самому и плевать на род, были бы зубы в порядке!
— И мне плевать!
— А мне нет! Пойдёшь, за кого скажу! И благодари, дура, скажу-то за достойнейшего. Как сыр в масле будешь кататься.
— Не приневолишь! Руки на себя наложу!
Не наложила. Стала мужней женой. Родила дочь.
Чью?
Только отцу, ставшему дедом, породнившемуся с царёвым другом, первейшим полководцем и был резон о том думать. А муж и в голову не брал, что жена уж не девка. То в
— Где же ты был, Молния…
Она ждала, что вот сейчас он шагнёт к ней, обнимет крепко-крепко, подхватит на руки, как когда-то. Затрещит в сильных пальцах тонкий лён и взгляд Бендиды позолотит обнажённые тела, что сплетутся в одно неразделимое.
Сейчас она не знала, хочет ли этого. Прежде потеряла бы голову. Но не сейчас.
Он не двигался с места.
В необъятной выси над ними водили хоровод звёзды. Их танец всё ускорялся, как пляска смертных в ночь Бендиды, в ночь рождения Нотиса, и яркие белые точки размазывались в круги.
Она знала, это всё сон. Чёрная метель, бег сквозь лес, звёздный танец. Просто сон.
Время проснуться.
Тармисара открыла глаза. Села в постели.
Светало. Рядом под тёплой овчиной блаженно сопел ребёнок. Девочка лет пяти. Дайна. Песня.
Тармисара невольно улыбнулась, засмотревшись на дочь. Она редко улыбалась сейчас.
Маленькая крепость просыпалась. Негромко перекликались воины. Платки у них на шеях повязаны совсем не красные и в речах зачастую звучала вовсе не латынь, но это не важно. Эти чужаки — такие же «красношеие», как и те, что собираются под золотым орлом с венками на распростёртых крыльях.
Воины таскали воду из колодца, отрытого прямо в кастелле. Заскрежетали жернова ручных мельниц — ауксилларии-бревки мололи муку, месили тесто на воде, а потом пекли лепёшки на бронзовых сковородах с длинными ручками. Эти сковороды служили им и мисками для каши и похлёбки, обычно столь густой, что ложка в ней стояла.
Старая нянька неразлучная с госпожой с младенчества Тармисары, месила тесто, готовясь ставить хлеб. Пленницы, коих с кастелле содержали с детьми, общим числом в полторы дюжины, ни в чём в общем-то не знали притеснений. С ними обращались по достоинству знатных родов, не унижали ни словом, ни делом. Тармисара собственными ушами слышала приказ императора о том. Исполнялся он неукоснительно. Каждый день на столе у неё стоял белый хлеб, молоко, вино, козий сыр, лук. Нередко женщины ели и мясо. Тармисара знала, что его и этим самым недоримлянам, что её сторожат, не каждый день дают.
Вот чего она не знала, так это то, что за стеной кастелла, в селении коматы уже на мякину и лебеду перешли. В их-то отношении император никаких распоряжений не давал.
Пленницы… Правильнее-то сказать — заложницы. Почти все женщины в кастелле были жёнами тарабостов, что уцелели в бойне и покорились «красношеим». Мужей заставили служить, а жён увезли и спрятали.
Разделили их римляне и властвуют.
Тармисара примечала, как её добрейшая нянюшка, в жизни и мухи
Нет, не ударила, конечно, ведь всегда первая мысль у няньки об её девочках, что с ними будет.
А что с ними будет, Тармисара уже и гадать-терзаться устала. Понимала только одно — пока римлянам зачем-то нужен её муж, с головы её самой, дочери и других заточённых здесь женщин и детей не упадёт и волос. И относиться к ним всем будут сносно. Что же случится, если Бицилис вздумает бунтовать или просто станет не нужен… Лучше не думать.
Проснулась Дайна. Тармисара принялась её умывать и причёсывать, а девочка то же самое делала с куклой.
Для Тармисары дни в кастелле тянулись, будто капля смолы по сосновому стволу стекала. Медленно-медленно. Заняться-то толком нечем. Дочь и жена знатных тарабостов, она никогда не была обременена работой. Слуги же есть, рабы.
— Что мы, нищеброды какие? — любил приговаривать отец.
Впрочем, она многое умела. Прясть и ткать, например. Это занятие первейшее, даже для цариц. Но в кастелле станка не было.
Тармисара видела, что воины-бревки постоянно чем-то заняты. То на земляные работы маршируют, то в лес на заготовку дров. А ей некуда было руки деть, разве что вышивать пыталась, чтобы с ума не сойти.
Стирать, да еду варить — ей не по достоинству, на то служанки есть. Траян не стал их разлучать со знатными заложницами. Их тут половина таких была — кому не по достоинству, кто жизни коматов и не нюхал, но пребывал теперь в уверенности, что хуже их нынешней беды — только смерть. Нет, не только. Но пленницы о том не догадывались.
Тармисара оказалась тут вроде как старшей, хотя и не по возрасту. И даже не по знатности мужа и отца, ибо среди заложниц имелся кое-кто и породовитее. Просто так сложилось, что её слушали.
Потом Дайна сидела подле няньки, та ей что-то рассказывала. Тармисара смотрела в маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём. В плохо законопаченные щели поддувало, но женщина не обращала внимания. Рассеянно следила, как Яла, жена пилеата Зунла о чём-то говорила с центурионом ауксиллариев возле привратной башни. Мило так щебетала. Нет-нет, да пальчиком по груди проведёт.
Эта вздорная шумная баба неизменно будила неприятные воспоминания. Муженёк её был поверенным отца и как-то стал зачинщиком одной пакости. Сам придумал или отец подучил, Тармисара не знала. Попытался Зунл сотоварищи, общим числом семь человек, отвадить Молнию от хозяйской дочери.
Говорили, будто шёл как-то Збел один по лесной тропинке, босой, неподпоясанный, безоружный, даже ножа при нём не было. А навстречу ему добры молодцы во главе с Зунлом. Все конные, вооруженные дубьём. И вовсе они трогать Молнию не хотели, намеревались просто поговорить, как сами потом объясняли, подвывая. Но сей мерзавец с чего-то вдруг сам на них подло напал, намял бока и отобрал пояса с ножами. Побитые, ни в чём не виноватые собаки скулили и жаловались Децебалу.
Сказ о битье храброго Зунла сотоварищи коварным Збелом, напрыгнувшим из засады, потом долго перебрасывали с языка на язык. И не всегда так, будто «шёл себе по тропке». Имелись и другие версии.