Волки
Шрифт:
Всадники на рудники не поехали. Следы указывали, что на развилке они свернули на другую дорогу. Дардиолай последовал за ними и часа через два добрался до селения.
Ему пришлось снова прятаться в кустах — возле селения был разбит лагерь одной из вспомогательных когорт. Римляне построили здесь небольшой деревянный форт-кастелл.
Дардиолай отметил, что селение вовсе не безлюдно. Правда мужчин почти не видать, только старики. На первый взгляд селение жило обычной жизнью. Римляне тоже занимались повседневными делами. Кто-то стоял в охранении, несколько человек пилили дрова и таскали воду из ручья, очевидно для бани. На глазах Дардиолая из кастелла вышло человек двести ауксиллариев, вооружённых
Деметрия в селении видно не было. Он или в доме, или в кастелле. Чтобы рассмотреть, что происходит за стенами, Дардиолаю пришлось влезть на дерево.
Просидел он там довольно долго, ничего интересного не происходило. Вдоль стен лениво прогуливались часовые. Время текло медленно, словно густой мёд.
Наконец его терпение было вознаграждено. Дверь одного из домов внутри форта отворилась, и наружу вышел Деметрий в сопровождении центуриона. Они о чём-то говорили. Следом за ними в дверях показалась женщина. Дардиолай, наслышанный о том, что в лагеря и крепости «красношеих» женщины не допускались, немало удивился. Женщина была одета, как дакийка.
Збел напряг зрение, всматриваясь, и… едва не выпустил ветку, за которую держался.
— Боги… Тарма? Как ты здесь?
Сердце Дардиолая забилось часто-часто.
Тармисара! Живая! Он уже и не надеялся увидеть её снова… Поистине, сегодня день невероятных встреч.
Весь мир мигом исчез для Дардиолая, превратился в размытое марево. Он видел только Тармисару. Он слышал только ускоряющийся стук собственного сердца, монотонный барабанный бой, доносящийся откуда-то из-за кромки реальности…
Пламя костров плясало на лесной поляне. Оно пришло в такую силу, что отсветы его без труда прорывались сквозь частокол сосен и густые заросли можжевельника. Лес изо всех сил пытался отгородиться множеством колючих рук от вторгшегося в его пределы безумия, но все его потуги были тщетны. Грохот барабанов разносился по округе на тысячи шагов, отпугивая лесных обитателей. Лишь один молодой и любопытный волк отважился приблизиться к огненной поляне и смотрел из чащи на развернувшееся там действо. Глаза его горели, как угли, отражая свет полной луны, но никто из двуногих, нарушивших ночной покой леса этого не замечал. Они были слишком поглощены своим диким иступленным танцем, в котором их обнажённые тела сливались в одно целое с мятущимися рыжими языками пламени.
Волк смотрел на хоровод огня, мелькающий за деревьями. Его пугал грохот барабанов, ему не нравился дурманящий конопляный дым, но он не уходил, заворожённый танцем, хотя и держался на почтительном расстоянии.
Ведомо ли было ему, что сегодня за ночь? Открыл ли ему это знание бог дикой жизни, рогатый Сабазий? Кто мог ответить…
Над раскидистыми кронами полувековых сосен ярко горел серебряный диск луны. Люди называли её Бендидой или Котитто, Великой матерью. Волк знал, что люди ошибаются. Иным именем он звал луну, когда зимними ночами пел ей песни. Впрочем, двуногим до этого не было дела. Они праздновали рождение сына Бендиды, вечно юного, умирающего и возрождающегося бога Нотиса. Они праздновали тайно, в глухой чаще, вдалеке от людских селений, ибо ночь Бендиды и её сына запретна.
Сто
Немногие всё же осмелились ослушаться грозного Буребисту, и до конца изжить вековую веру ему не удалось. Потому до сих пор в ночь накануне весеннего равноденствия глубоко в лесу можно было увидеть пляску спутниц Нотиса, которых эллины звали бассаридами или менадами. Были здесь и мужчины. Обнажённые молодые люди, девушки и юноши кружились в диком танце, прославляя Великую мать и её сына, сливались воедино. Жадные пальцы скользили по разгорячённой коже, губы тянулись к губам.
Из переплетения рук вырвалась девушка. Вбежав во тьму, она обессиленно и тяжело дыша, опёрлась о сосну. Грудь её высоко вздымалась, кожа блестела от пота. Хоровод не заметил её отсутствия и бассарида, переведя дух, шагнула дальше в ночь. Куда она бежала, к кому? Возможно, волк и не знал этого наверняка, но догадывался. Он был не единственным зрителем пляски огня. Рядом с ним при хорошем зрении и воображении можно было различить чёрный силуэт, напоминающий коленопреклонённую человеческую фигуру. Человеческую? Пальцы, перебирающие пряди густого серого меха, ещё не вылинявшего после зимы, могли принадлежать только человеку. Или нет? Ночь темна и таит в себе много тайн…
Девушка, казалось, не замечала хлещущих колючих ветвей, не обращала внимания на ссадины и царапины, она шла, будто во сне, словно хоровод бассарид, выпустив её тело, всё ещё удерживал разум там, на огненной поляне. Но чем дальше она удалялась, тем осмысленнее становился её взгляд.
Наконец, она остановилась. Словно только сейчас придя в себя, осмотрелась. Замерла, почувствовав, что не одна здесь, по тьме. Она вглядывалась в ночь, пытаясь угадать, кто или что ждёт её там.
Волк повёл носом, переступил передними лапами, повернулся, собираясь уйти. Удерживавшая его рука расслабилась, выпуская зверя, и он бесшумно потрусил прочь.
Тень за его спиной поднялась во весь рост и шагнула к девушке, заключив её в свои объятья…
Видение исчезло, напоследок «одарив» Дардиолая жесточайшей головной болью. Он сжал пальцами виски, стараясь при этом не сорваться вниз. Блёклые краски зимнего увядания вспыхнули было на одно мгновение, переливаясь ярким калейдоскопом, зрение обострилось до предела, но теперь всё возвращалось на круги своя.
Дардиолай медленно провёл ладонью по лицу и прошептал:
— Тармисара…
Он не видел её с прошлой весны, с тех самых пор, как Децебал произнёс простую и страшную фразу:
«Одни не отобьёмся».
Да, в этот раз они остались одни. Роксоланы, аорсы и бастарны, бившие Мания Лаберия четыре года назад, но после наголову разгромленные Траяном, уже не союзники дакам. Неужто их, отважных и лихих воинов так раздавило поражение, потеря богатой добычи, которая уже была в руках? Почему царь Сусаг не спешит теперь на помощь Децебалу?