Волки
Шрифт:
Римляне гнали аорсов и бастарнов до Данубия и мало кто из варваров ушёл живым. Сложил голову и царь Инисмей, а его дорогие доспехи стали трофеем префекта одной из вспомогательных когорт.
Дардиолай был среди горстки отчаянных храбрецов, что вызвались отбить тело Инисмея, молодецким ночным наскоком ворвались в римский лагерь и порубили многих «красношеих». Тело царя вернули, заплатив многими жизнями. Почти все полегли, но Дардиолай вернулся без единой царапины, покрыв своё имя великой славой. За сей подвиг вся степь воспевала Молнию.
Збел
Дардиолай стал послом отчаяния. Он всей душой рвался на запад, где погибала Дакия, где без его защиты оставалась Тармисара.
Чужая жена.
Дардиолай поднялся.
— Пойду-ка, до ветру.
Он вышел из шатра, осмотрелся. Вечерело. Солнце, спускаясь к западным горам, наливалось кровью. Впитывало её жадно из растерзанной земли.
Справив нужду, Збел подошёл к большому прокопчёному котлу на низкой треноге. Сел возле него, задумчиво глядя на раскалённые угли.
Через некоторое время негромко хрустнула примятая сухая стерня и рядом с ним на землю опустилась девушка. Он покосился на неё, но ничего не сказал. Она обняла его и положила голову на плечо. Фидан, любимая дочь царя Сусага. Она не раз и не два приходила к Дардиолаю по ночам. Он не гнал её и, обнимая, не вспоминал Тармисару. Да, Фидан умела сделать так, чтобы он ни о ком и ни о чём не вспоминал. Но на утро всегда приходило похмелье. Не от вина.
— О чём ты думаешь. Молния? — спросила девушка.
Он пожал плечами. Как будто не знаешь. Тут любая собака знает, зачем он приехал.
— Хочешь знать, что будет?
Он не сразу ответил. Долго молчал, но всё же сказал, будто против воли:
— Хочу.
Он знал, что Фидан умеет гадать. Царевна-жрица, как и её мать. Эта девушка возьмёт себе мужа, а не наоборот, как суждено иным. Она не покинет род Сусага. Только в царском роду ещё сохранялся этот обычай, в нём всегда должна быть жрица.
Кто станет мужем Фидан? Сусаг хотел бы, чтобы в его род вошёл знаменитый воин, но знал, что этого не будет. Сердце Молнии слишком далеко. Тем не менее царь никак не препятствовал связи Дардиолая и Фидан, и надеялся, что дочь забеременеет от Збела. Этого, однако, пока не случилось.
Девушка уже не раз предлагала Дардиолаю погадать, но он неизменно отказывался. И вдруг ответил согласием.
— На кого погадать?
Он хотел сказать: «На Тармисару», но не решился.
Она ждала ответа, и, не дождавшись, сказала:
— Я на тебя погадаю.
— На ивовых прутьях?
— Нет, иначе.
Она поднялась и куда-то удалилась. Вскоре вернулась, снова села рядом и кинула в костёр обглоданную баранью лопатку. Зашептала слова наговора,
Закончив наговор, девушка надолго замолчала. Они сидели рядышком, не говоря ни слова. Потом Фидан откинула носком сапога угли и вытолкнула из костра обгоревшую, потрескавшуюся лопатку. Подождала, пока остынет, взяла в руки и принялась внимательно изучать трещины. Хмурилась и кривила губы. Дардиолай невольно улыбнулся, залюбовавшись её сосредоточенностью.
— Вот твоя жизнь, — неуверенно произнесла Фидан, — проведя пальцем вдоль длинной трещины, — многие мечи уже пытались прервать её и ещё не раз попытаются.
— И когда у кого-то выйдет? — с недоверчивой усмешкой спросил Дардиолай.
— Ни у кого не выйдет, — задумчиво проговорила Фидан и добавила странное, — из людей.
Збел заглянул ей через плечо.
— А это что? — спросил он, указав на другую трещину, что шла рядом с первой и в конце-концов соединялась с ней.
— Это… — Фидан явно была в замешательстве, — это другая твоя жизнь.
— Разве так бывает?
Девушка не ответила. Морщила нос.
— Ты будто две жизни живёшь, но потом они в одну сливаются.
— Что это значит? — улыбнулся Дардиолай.
Она молча мотнула головой.
Он взял у неё кость, вгляделся пристальнее. Трещина-жизнь в конце снова раздваивалась, но едва-едва заметно. Может глаза шалят. От дыма. От усталости. От отчаяния.
— Тебе предстоит выбрать, — сказала Фидан, — выбирать ты будешь дважды и первый твой выбор предопределён, а второй — нет.
— Какой же это выбор, если он предопределён? — спросил Дардиолай.
Она не ответила.
Позади них раздались громкие голоса, конский топот. Фидан обернулась и радостно воскликнула:
— Распараган вернулся!
Она вскочила и бросилась навстречу подъехавшим к кочевью всадникам. Дардиолай тоже поднялся и пошёл за ней.
Предводитель всадников спешился и обнял подбежавшую девушку. То был её брат, Распараган, сын Сусага. Дардиолай приблизился, протянул руку. Они с царевичем сцепили предплечья.
— Есть новости? — спросил Дардиолай.
Он был напряжён, будто натянутый сарматский лук.
Распараган покачал головой.
— Сражаются. Децебал отступает. Красная Скала в осаде.
Дардиолай вздохнул. Вновь посмотрел на кроваво-красное солнце.
Он так никогда и не узнал, что Распараган ездил не в Пироборидаву, как объявил ему Сусаг, а в Новиодун, где встречался с человеком Лаберия Максима и тот предложил роксоланам subsidium. Регулярную плату «за покой на границе». Недоброжелатели императора (а даже у наилучшего принцепса таковые имелись) шептались, что, дескать, унизительная дань. А вот нет. Это, скорее, Домициан такую платил. А Траян обеспечил разрыв прикормленного и довольного Сусага с Децебалом.