Внутри страны
Шрифт:
«Меня всегда немного интересовало одно, — сказал писатель, лениво постукивая ногтем по стакану и пытаясь казаться немного скучающим по теме. — Вы, ребята, в своих усадьбах здесь, на Грейт-Алфолде... вы трогаете своих тёлок, когда они достигают зрелости? Щипаете их за бока? Сжимаете их остроконечное вымя? Разминаете им их маленькие случные места?» Он помолчал... «А как тёлки к этому относятся? Бьют ли они своими изящными копытцами? Мычат ли они, призывая своих матерей?»
(Некоторые называли меня скучным человеком, но я всегда знал, почему писатель посетил мой особняк.)
Мужчина из графства Сольнок проницательно посмотрел на своего собеседника
Человек из медье Сольнок ожидал, что писатель в ответ запрокинет голову и рассмеятся, что послужило бы сигналом к повторному наполнению бокалов, а два светских человека похлопали бы друг друга по плечам и приступили к откровенному обмену воспоминаниями.
«А, да!» — ожидал человек из медье Сольнок от писателя, который многозначительно улыбнулся. «А, да! Наши пухлые годовалые свиноматки!»
Их сначала нужно отмыть, большинство из них. Мы укрощаем их бокалом-другим того самого вина, которое у вас в руках. Сначала укрощаем, а потом стоим рядом и смотрим, как их чистят. Или мы трём их собственными руками, если осмелимся; мы трём их до тех пор, пока их окорока не станут красными и блестящими. Потом мы разворачиваем наше собственное мясо, наши куски хорошо просоленного бекона, и мы с пухлыми молодыми свиноматками едим его вместе. И они потом благодарят нас, большинство этих маленьких розовых свиноматок; они благодарят нас со слезами на глазах за то, что мы научили их наслаждаться кусочком старого доброго, хорошо просоленного задунайского бекона.
Если бы писатель произнёс эти слова, тихо улыбаясь и время от времени облизывая губы, то человек из уезда Сольнок ответил бы: «Вы, писатели с другого берега реки, добро пожаловать к вашим упитанным молодым свиноматкам, но здесь, на Большом Алфолде, скотоводство. Наши тёлки не для того выращены, чтобы валяться в ваннах или натирать их задние части мылом. Ноги у наших тёлок длинные, голени тощие, и эти резвые создания устраивают нам весёлую погоню, прежде чем мы их выбросим. Но мы всегда ловим их и в конце концов бросаем. Мы бросаем их, и они размахивают длинными белыми ногами в воздухе, а затем мы подталкиваем тёлок, и они некоторое время лежат неподвижно. И всё же наши молодые коровы полны энтузиазма, и не последнее из наших удовольствий — видеть, как они встряхивают своими красивыми головками и лягаются, когда мы потом выпускаем их на наши пастбища».
Если бы и писатель книг из медье Тольна, и человек из библиотеки в медье Сольнок зашли так далеко в обмене доверительными сведениями, то, возможно, один из них задался бы вопросом: может ли мужчина из всех своих отар свиноматок или телок помнить определенную молодую корову еще долгое время после того, как он отправил ее обратно в свои хлева или на пастбища?
Кто знает, в какие глубины мог завести их разговор писателя и человека из усадьбы? Но, по правде говоря, ни один из них не говорил открыто о тёлках или молодых свиноматках. Писатель говорил о страницах книг, а человек из библиотеки усадьбы – о лугах Америки. Писатель говорил о молодой женщине, которая умерла, а человек из библиотеки – о женщине, которая жива и здорова, живёт на Великой Американской равнине и иногда пишет ему.
После продолжительного молчания, во время которого оба мужчины испытующе смотрели друг на друга, мужчина из уезда Сольнок заявил, что он уже некоторое время собирался исписать
При этих словах писатель внезапно вскочил на ноги, с грацией осушил свой стакан и решительно направился к стеклянной дверце книжного шкафа у тёмной стены. Страстно указывая на сотни томов, он объявил:
«Тебе снится, что ты пишешь в библиотеке поместья в медье Сольнок, но пока ты мечтал за своим столом, я писал на страницах книг.
«Вы мечтаете о том, чтобы писать молодой женщине из Америки, но за все годы, пока я писал, ни одна молодая женщина не написала мне из Америки или из какой-либо другой страны.
«Я — писатель книг. Я умер. Я никогда не видел и не смогу увидеть землю Америки, но мне хотелось с восторгом вдыхать сквозь завесу падающего дождя аромат невидимых, но непреходящих прерий-снов».
«Я писатель книг. Я призрак. Пока я писал, я умер и стал призраком. Пока я писал, я видел призраки сотен книг, которых я никогда не видел и никогда не увижу, в библиотеках, где призраки мужчин, которых я никогда не видел и никогда не увижу, мечтали написать молодым женщинам Америки. Я видел призраки своих собственных книг в призраках библиотек, где никто не приходит открыть стеклянные двери книжных шкафов. Я видел призраки мужчин, иногда пристально смотрящих на призраки стеклянных панелей. Я видел призраки образов облаков, плывущих сквозь призрак образа неба за призраками обложек и корешков призраков книг. Я видел призраки образов страниц, белых или серых, плывущих сквозь тот же призрак образа неба. И я продолжал писать, чтобы призраки образов моих страниц плыли над призраками равнин в призраке мира к призракам образов неба в библиотеках призраков призраков книг».
Писатель книг принял мой вызов. Он выдал себя за человека из уезда Сольнок. Ночь была слишком тёмной и холодной, чтобы смотреть в окна, но писатель книг стоял перед стеклянными дверцами моих книжных полок, словно разглядывая в стекле изображения ближайшего поля, длинного ряда тополей и, возможно, даже первого поля за тополями, а также изображение водосборного колодца или места, где мог быть колодец.
Стоявший перед книжными полками мужчина сказал, что он простой человек, который никогда не писал о том, чего не видел, и видел только то, что было перед его глазами. Он никогда не видел призраков мужчин и женщин или призраков библиотек. Он никогда не видел и никогда не увидит ни округа Толна, ни Сио, ни Сарвиза, текущих бок о бок, прежде чем наконец встретиться. Он никогда не видел и никогда не увидит ни округа Трипп, ни Собачьего Уха, струящегося на север к Белой. Он никогда не видел и никогда не увидит
Округ Мельбурн, пруды Муни и журчащая река Мерри. И всё же ему хотелось с восторгом вдыхать сквозь завесу падающего дождя аромат невидимых, но непреходящих призраков мест.
Ему хотелось, сказал писатель, выдававший себя за жителя округа Сольнок, увидеть дорогу, где всю зиму в колеях от колес остаются длинные узкие лужи мутной воды.
Вода так долго стоит в колеях, потому что почва в основном глинистая. Толстая полоска белой глины прилипла к подошве каждого чёрного ботинка молодой женщины, идущей по краю дороги. Она уже не так молода, она почти ребёнок. Её лицо бледное и едва заметно веснушчатое. Глаза серо-зелёные, а волосы жёлтые.