Вернись и полюби меня
Шрифт:
– Мне тоже, - мягко ответил тот. Лили хотелось на него взглянуть, но она не могла отвести глаз от Гарри.
– Жаль, что я так его и не узнаю. Но он узнает обо мне – о том, за что я погиб, – и, надеюсь, поймет. Я боролся за мир, в котором его жизнь была бы более счастливой.
Лили не могла почувствовать ветерок, что пробежал между деревьями, но видела, как он взлохматил волосы, падающие Гарри на лоб – и без того растрепанные… О, как бы она хотела стать этим ветром!.. Всей душой, всем сердцем, всем своим существом.
– Вы останетесь со мной?
– взгляд Гарри перебегал от
– До самого конца, - сказал Джеймс. У Лили заныло сердце – от любви к ним ко всем, которая все равно осталась с ней, несмотря ни на что, точно так же, как все это время с ней все равно оставалась память о Северусе.
– И они вас не увидят?
– спросил Гарри.
– Мы – часть тебя, - ответил Сириус.
– И видны только тебе.
Все еще глядя на Лили – на свою мать; она всегда была его матерью, и всегда ею будет, и это никогда, ни за что не изменится, – Гарри произнес:
– Побудь со мной.
И они шли за ним следом – ибо, как и говорил Сириус, все они были частью Гарри, и весь их мир в этот миг заполнял только он один – ее мир так точно, с того самого дня, как он появился на свет, этот ребенок, которого она потеряла… И вот он снова тут, такой взрослый, такой храбрый и любящий; она чувствовала: именно его любовь привела их сюда – в эти последние минуты его жизни.
Лили поймала себя на том, что смотрит на Джеймса – а он на нее, на мгновение оторвавшись от Гарри – и, как в зеркале, увидела в его глазах те же чувства, что испытывала сама, и те же вопросы. Она смотрела на него, пытаясь навеки запечатлеть его облик в сердце – запомнить мужа вслед за сыном… очки перекосились, одежда в беспорядке – он выглядел так же, как в ночь их гибели. И Сириус, и Ремус – они казались чуть старше, чем остались в ее памяти, но оба все еще такие молодые, все еще похожие на тех людей, кого она знала… Она хотела с ними заговорить – миллион всяких разностей так и вертелся на языке, – но все с той же кристальной ясностью чувствовала: это единственный миг, единственный раз, когда они позволили себе переглянуться, провожая Гарри в его последний путь.
Это было прощание – настоящее прощание, с теми людьми, которых она знала, а не их бледными подобиями, которые остались там, в Хогвартсе. Ее старые друзья – те, кого она любила…
Последнее, что связывало ее с прежней жизнью.
“Прощайте, - подумала она, глядя на них.
– Вы навсегда останетесь в моем сердце именно такими”.
И, в последний раз бросив взор на Гарри, она потянулась к нему, коснулась ладонью его спины – и в этот самый миг он разжал пальцы, маленький черный камешек выскользнул из них и упал в траву… и Лили затянуло назад, во тьму.
***
Она рыдала так горько, что едва успевала вдохнуть – и тут же снова заходилась плачем. К ней кто-то прикасался – чья-то рука на лице, и вторая – на плече, но глаза почти ничего не видели, и мысли разбегались – ей было нужно…
– Сев, - позвала она, но звук его имени почти потерялся в очередном всхлипе.
Мир задергался – и вдруг резко затормозил, и все куда-то опрокинулось, Лили покатилась, налетела на что-то твердое и упругое – чье-то тело, распахнула глаза – Сев! –
– Ебать! Какого хуя?
– рявкнул Северус – его руки придерживали ее, не давая упасть.
– А ну вылезай из машины, парень!
– сказал незнакомый голос.
– Не знаю, что тут творится, но дальше ты не поедешь!
– Твою же мать…
Дрожащей пятерней Лили откинула волосы с лица, вытерла глаза – из них по-прежнему катились слезы – и огляделась по сторонам, щурясь сквозь мутную пелену.
– Та-акси?
– она шмыгнула носом; рыдания все никак не стихали – просто не могли уняться.
– Все в порядке, барышня, - заверил ее водитель.
– Теперь вы в безопасности…
– С таким-то неебическим имбецилом?
– прорычал Северус.
– Сев, что с-случилось?
– один всхлип, второй; она никак не могла вдохнуть – от плача перехватывало дыхание.
– Мы выходим, - он пинком распахнул дверцу.
– А ну-ка погоди… - начал было таксист.
Северус зарычал – на этот раз без слов, яростно и совершенно по-звериному, наставил на него свою волшебную палочку и прошипел:
– Обливиэйт!
Лицо водителя разгладилось, а взгляд стал отсутствующим. Лили выбралась из такси под висящую в воздухе морось, которая тут же начала оседать на ее спутанных волосах, на горячих и зареванных щеках; ноги едва ее держали, не устояв, она опустилась на колени – тротуар был влажный, и брюки немедленно промокли.
Северус захлопнул дверцу машины и обхватил Лили за талию, помогая встать.
– Можешь идти?
– спросил напряженно, оглядывая ее с ног до головы… никакой окклюменции, один только Сев, злющий как черт. От этого зрелища у нее заныло сердце – оно и так уже исстрадалось…
Кивнув, она глотнула воздуха – и слезы полились в три ручья, а на грудь навалилась какая-то тяжесть.
Северус ни о чем ее не спрашивал, просто поддерживал, пока они брели по тротуару до еще одной автобусной остановки. Там было холодно и почти темно – только мерцали ртутные лампы уличных фонарей, – но зато безлюдно, и крыша защищала от дождя. Шурша шинами, мимо проносились автомобили, и в далекой вышине слышался тяжелый гул… это что, самолеты?
Он помог ей присесть на жесткую скамью – а потом не мешал, когда она прижалась к нему и снова расплакалась, уткнувшись в его рубашку.
“Гарри, - подумала она.
– О, Гарри…”
Тогда, накануне Нового года, когда Северус рассказал ей, что Дамблдор уготовил ее сыну смерть, чтобы выиграть войну и победить Волдеморта, она похоронила это знание где-то глубоко внутри, потому что никак не могла уложить в голове саму мысль о таком чудовищном предательстве. Нет, осознать-то она осознала – на самом примитивном, поверхностном уровне, и именно поэтому так настороженно отнеслась к Дамблдору во время того чаепития у него в кабинете, но до конца все равно не понимала. Пока не увидела собственными глазами. Дело было не в чем-то одном – не в выборе, не в войне, не в смерти или предательстве, и даже не в наивных иллюзиях, не в развенчанных идеалах, не в надеждах, которые теперь сгорели дотла, – нет, это было все разом, все целиком, все, чего теперь не стало.