Вернись и полюби меня
Шрифт:
– Предусмотреть все не в человеческих силах, мистер Люпин. Но исходя из того немногого, что мне известно о мистере Снейпе, могу сказать, что ему это почти удалось.
Временами Ремус не верил, что Снейп действительно мертв. Обычно это случалось по ночам, когда он лежал в своей кровати, в багряной темноте за задернутым пологом, и считал овец – а мысли бесцельно блуждали, потому что теперь его больше не грызло каждодневное чувство вины. Именно тогда ему вспоминался Снейп – та аура силы, которую он излучал, его сухой и ровный голос, и эта снисходительная сдержанность а-ля Макгонагалл, которая на самом деле таковой не была, – и легкость, с
Самое странное, что теперь, как только речь заходила о Снейпе, Джеймс разом становился очень серьезным и говорил: “Я ошибался насчет него”. Судя по всему, Снейпу нужно было всего-навсего умереть от рук Пожирателей, чтобы Джеймс начал считать его “в общем-то неплохим парнем” – потому что тот-де не ответил им “да”, а предпочел сказать “нет” и погибнуть.
Ремусу от этого хотелось рвать на себе волосы. А карьера психиатра с каждой секундой начинала казаться все более привлекательной – да тут целое состояние заработаешь, с такими-то друзьями…
Не раз и не два он размышлял насчет той травли Снейпа – насколько ее на самом деле разжигал Сириус?.. Джеймс бы что угодно сделал, если бы думал, что старается ради Бродяги.
Впрочем, с тех пор утекло много воды. Чего уж теперь – все давно уже в прошлом.
В том лиловом свитке было написано, что Дамблдор назначил встречу в Выручай-комнате – там, где Ремус каждый месяц превращался в волка; если как следует пожелать, то это место могло стать каким угодно. Эту комнату первым открыл Питер – по правде говоря, еще несколько лет назад, но держал язык за зубами, пока его знания не пригодились. Как он потом объяснил Ремусу: “Было в ней что-то такое… словно об этом месте не стоит распространяться”.
Ремус подчас не знал, что и думать о Питере.
Так что теперь раз в месяц он прохаживался перед пустой стеной и представлял себе лес, а потом заходил внутрь, и из каменной плоти замка вставали деревья, сотканные из дум и грез Ремуса и его тоски. Трава там всегда была послушной и мягкой, в воздухе пахло землей и хвоей, и весна никогда не кончалась, и распускались ночные цветы.
Такое не удавалось больше никому, даже Дамблдору, который всегда получал сад с ровными рядами яблонь. У Джеймса выходил луг – залитый солнцем, и заросший травой, и усыпанный полевыми цветами; Питер даже не пытался что-то вообразить, а Сириусу доставался только морской берег – унылая полоска земли, открытая всем ветрам. Ремус решил, что когда он просил комнату о лесе, то на самом деле представлял себе не место, а ощущение. Когда он несся с друзьями сквозь чащу, одиночество отступало… как странно: те ночи, из-за которых ему в детстве хотелось лечь и умереть, теперь придавали сил жить дальше – из-за того, что делали для него друзья.
Но так, как сейчас, было определенно лучше. Ему не следовало поддаваться искушению, подвергая при этом опасности других.
И как же точно выразился Дамблдор: приходилось повторять себе, что никогда не поздно исправить ошибку, потому
Когда Ремус добрался до восьмого этажа, на месте голой стены уже успела появиться дверь из вишневого дерева, заплетенная резными виноградными лозами. Он потянул на себя ручку и вошел в тот яблоневый сад, который комната создавала для Дамблдора, где стоял такой же погожий денек, как и за стенами замка, и так же синело небо, светило солнце и пахло летом.
Дамблдор сидел на кресле, выточенном из старого пня, с сиденьем на месте спила. У ножек-корней росли васильки – такого же цвета, что и мантия директора; он плел из них венок – ребяческая забава, особенно любимая девочками. Заслышав шаги, он поднял голову и улыбнулся – при виде этой улыбки Ремус всякий раз себе повторял, что вовсе незачем испытывать из-за нее такое облегчение.
– А, мистер Люпин, - поприветствовал его Дамблдор.
– Присаживайтесь – вы, как всегда, вовремя.
“Мне не хватает моральной стойкости, - подумал Ремус, - я могу поступать безответственно и эгоистично и подвергать других опасности. Но зато я никогда не опаздываю”.
– Спасибо, сэр, - вместо того, чтобы сотворить для себя стул, он предпочел устроиться прямо на траве – и тут же вскочил на ноги, когда директор поднялся со своего пенька-кресла, чтобы пересесть к нему на землю.
– Нет-нет, дорогой мой мальчик, - сказал Дамблдор.
– Право же, не стоит – слишком давно я не пользовался этим сиденьем, созданным для нас самой природой.
Ремус снова опустился на траву и скрестил ноги, отложив сумку в одну сторону, а книжку по анимагии – в другую.
Дамблдор продолжал улыбаться; пальцы его, будто по привычке, вплетали в венок все новые васильки.
– Как продвигаются ваши штудии?
– Сэр, я вам точно говорю: эту книгу написал какой-то садист.
Его собеседник тихонько рассмеялся.
– Тибериус Торн, если не ошибаюсь? Должен признать, он и в самом деле не из тех, кто склонен излагать свои мысли прямо.
– “Прямо”? Концентрическими кругами – это куда вернее!
Дамблдор улыбнулся, и в глазах его вспыхнули искорки.
– Но самый важный этап – это определить свою анимагическую форму, не так ли? Сомневаюсь, что Тибериус Торн может как-то этому помешать.
– Нет… но я все равно не знаю, как ее найти, - признал Ремус, выдернув пару травинок – их стебельки под пальцами казались прохладными.
– Я взялся за эту книгу, потому что уже перепробовал все упражнения Джеймса и Сириуса – медитировал, листал энциклопедии… перебрал сотни и сотни картинок с животными, но не нашел ни одного изображения, чтобы посмотреть на него и сказать: “Эврика, вот оно!”
– Но, возможно, среди них нашлось такое, которое вызвало желание сказать: “Нет-нет, это не оно”?
– спросил Дамблдор – взгляд его напоминал рентгеновский луч.
Ремус потупился, изучая костяшки пальцев.
– Я… я все время возвращаюсь к волку. Но эта мысль… не кажется мне правильной.
– Но кажется ли она вам неправильной? Или вам бы только хотелось, чтобы казалась?
Мощным усилием воли Ремус подавил нахлынувшее отвращение и попытался задуматься над этим всерьез.
– С одной стороны, в ней есть что-то верное, - произнес он медленно.
– Но в то же время и какая-то фальшь.