Вампир Арман
Шрифт:
– Полный город потворствующих ублюдков! – объявил он. – Только на одно они годятся – деньги занимать под высокий процент, когда все уже промотали на роскошные одежды.
– Кто бы говорил, – ответил рыжеволосый. – Сам как павлин паршивый. Стоило бы тебе хвост отрезать. Ладно, вернемся к Константинополю, раз ты так уж чертовски уверен, что его можно было спасти!
– Сам говоришь, как поганый венецианец.
– Я – банкир; я человек ответственный, – сказал рыжеволосый. – Я восхищаюсь теми, кому делаю деньги. – Он поднял свой кубок, но вместо того, чтобы выпить вино, плеснул
Мой господин не потрудился отодвинуться, так что вино, несомненно, частично пролилось на него. Он посмотрел на два румяных потеющих лица по обе стороны от него.
– Джованни Лонго, один из храбрейших генуэзцев, когда-либо командовавших кораблем, пробыл в городе всю осаду! – закричал рыжеволосый. – Вот это мужество. Вот на такого человека я поставлю деньги.
– С чего бы это? – закричал тот же танцор, что вмешаться в разговор.
Он ненадолго вырвался из круга, чтобы объявить:
– Он проиграл битву, к тому же у твоего отца хватало здравого смысла не вкладывать ни в кого из них деньги.
– Не сметь! – воскликнул рыжеволосый. – За Джованни Лонго и генуэзцев, которые сражались вместе с ним! – Он схватил кувшин, чуть не перевернув его, оросил вином свой кубок, а заодно и стол, а потом сделал глубокий глоток. – И за моего отца. Да сжалится Господь над его бессмертной душой. – Отец, я убил твоих врагов, и убью тех, кто купается в невежестве.
Он развернулся, въехал локтем в одежду моего господина и сказал:
– А мальчик у вас красивый. Не торопитесь с ответом. Подумайте. Сколько?
Мой господин расхохотался так естественно и мелодично, как при мне еще никогда не смеялся.
– Предложите мне что-нибудь, что-нибудь, что может мне пригодиться, – сказал мой господин, украдкой блеснув глазами в мою сторону. Такое впечатление, что каждый мужчина в зале разглядывал меня с головы до ног; обрати внимание, они не были любителями мальчиков; они были просто итальянцами своей эпохи, которые, как от них требовалось, плодили детей, а также при каждой удобной возможности развратничали с женщинами, тем не менее ценили пухленького сочного молодого человека, как сегодня люди ценят поджаренный до золотистой корочки тост, намазанный сметаной и превосходной черной икрой.
Я не смог сдержать улыбку. Убей их, думал я, пусти их на убой. Я почувствовал себя привлекательным и даже красивым. Ну же, кто-нибудь, скажите, что я напоминаю вам Меркурия, разгоняющего облака в «Весне» Ботичелли; однако рыжеволосый мужчина, сосредоточив на мне плутоватый игривый взгляд, сказал:
– Ах, это же «Давид» Верроккьо, натурщик той бронзовой статуи. И не заверяйте меня в обратном. Он, к тому же, бессмертный, о да, это видно, бессмертный. Он никогда не умрет.
Он опять поднял кубок. Потом он потрогал свою тунику на груди и вытащил из-под напудренной горностаевой оторочки своей куртки богатый золотой медальон с ограненным бриллиантом невероятного размера. Он сорвал цепочку с шеи и гордо протянул его моему господину, который смотрел, как он болтается перед ним, как шар, способный наложить на него чары.
– За всех нас, – сказал черноволосый, поворачиваясь и глядя на меня в упор. Остальные смеялись.
– Да, и за меня!
– Ничего не получишь, если я не буду вторым, после тебя!
– Послушай, я первый, даже до тебя!
Последнее обращалось к рыжеволосому, но драгоценность танцор бросил моему господину – кольцо с карбункулом и неизвестным мне блестящим фиолетовым камнем.
– Сапфир, – шепотом сказал мой господин, поддразнивая меня взглядом. – Амадео, согласен?
Третий танцор, блондин, ростом пониже любого из присутствующих, с небольшим горбом у левого плеча, вырвался из круга и подошел ко мне. Он снял с пальцев все кольца, как будто перчатки стянул, и швырнул их мне, так что они забренчали у моих ног.
– Улыбнись мне благосклонно, юный бог, – сказал он, хотя он задыхался после танца, и бархатный воротник промок от пота. Он с трудом держался на ногах и чуть не перевернулся, но смог превратить это в шутку, неуклюже пустившись в пляс.
Музыка не смолкала, она грохотала и грохотала, словно музыканты считали, что она способна заглушить опьянение их господ.
– Кого-нибудь интересует осада Константинополя? – спросил мой господин.
– Расскажите мне, что стало с Джованни Лонго, – тихим голосом попросил я. Все взгляды устремились на меня.
– Лично у меня на уме осада… Амадео, правильно?… Да, Амадео! – воскликнул танцор-блондин.
– Ладно-ладно, сударь, – сказал я. – Поучите лучше меня истории.
– Ах ты чертенок, – сказал черноволосый мужчина. – Даже кольца не подобрал.
– Да у меня все пальцы в кольцах, – вежливо сказал я, и это была правда. Рыжеволосый не замедлил ринуться в бой.
– Джованни Лонго оставался там все сорок дней, пока шел обстрел. Когда турки проломили стены, он сражался всю ночь. Ничто его не страшило. Его отнесли в безопасное место лишь потому, что он получил пулю.
– А пушки, сударь? – спросил я. – Они действительно были такие большие?
– Можно подумать, ты там был! – закричал черноволосый рыжему, прежде чем тот успел мне ответить.
– Мой отец там был! – сказал рыжий. – И выжил, чтобы все рассказать. Он был на последнем корабле с венецианцами, который выскользнул из гавани, а пока вы не успели вставить слово, сударь, предупреждаю, не смейте дурно говорить о моем отце или тех венецианцах. Они вывезли население в безопасное место, битва была проиграна…
– Дезертировал, ты хочешь сказать, – ответил черноволосый.
– Я хочу сказать, выскользнул, унося с собой беспомощный беженцев, когда битва была уже проиграна. Ты назвал моего отца трусом? Ты в хороших манерах понимаешь не больше, чем в войне. Ты слишком глуп, чтобы с тобой драться, да и слишком пьян.
– Аминь, – сказал мой господин.
– Скажи ему, – обратился рыжий к моему господину. – Ты, Мариус Римский, скажи ему. – Он сделал новый слюнявый глоток. – Расскажи ему о бойне, обо всем, что произошло. Расскажи ему, как дрался на стенах Джованни Лонго, пока ему не угодила пуля в грудь. Слушай, безмозглый дурень! – – заорал он своему другу. – Никто в этих делах не разбирается лучше Мариуса Римского. Колдуны умны, говорит моя шлюха – за Бьянку Сольдерини.