Вампир Арман
Шрифт:
Впервые ее мужество, казалось, дрогнула. Ее глаза наполнились чистыми красивыми слезами. В ней промелькнула тень усталости. Она на секунду повесила голову.
– Ты знаешь, кто он, ты знаешь, где он проживает, ты знаешь, что он сейчас в Венеции.
– Считай, что он мертв, моя прекрасная дама, – сказал мой господин. Я обхватил его рукой за шею. Я поцеловал его в лоб. Он пристально смотрел на нее.
– Ну, пойдем, херувим, – сказал он мне, не отводя от нее взгляда. – Избавим мир от этого флорентинца, этого банкира, который использует Бьянку, чтобы
Такая догадливость потрясла Бьянку, но она опять улыбнулась мягкой, понимающей улыбкой. Она была такая грациозная, неподвластная ни гордыне, ни горечи. Все кошмары она оставляла в стороне.
Мой господин прижал меня покрепче к себе правой рукой. Левой он извлек из куртки большую прекрасную грушевидную жемчужину. Бесценная вещь. Он передал ее Бьянке, которая приняла ее только после некоторых колебаний, глядя, как она падает в ее праздную раскрытую ладонь.
– Позволь поцеловать тебя, милая принцесса, – сказал он.
К моему изумлению, она позволила, и он осыпал ее легкими поцелуями, я увидел, как наморщились ее изящные золотые брови, как ее глаза затуманились, а тело расслабилось. Она откинулась на подушки и крепко заснула.
Мы удалились. Мне показалось, будто я услышал, как за нами захлопнулись ставни. Ночь выдалась сырая и темная. Моя голова утыкалась в плечо господина. Я не смог бы посмотреть в небо или пошевелиться, даже если бы захотел.
– Благодарю тебя, мой возлюбленный повелитель, за то, что ты не убил ее, – прошептал я.
– Она не просто практичная женщина, – сказал он. – Она еще не сломлена. Она невинна и коварна, как герцогиня или королева.
– Но куда мы теперь идем?
– Мы уже пришли, Амадео. Мы на крыше. Посмотри вокруг. Слышишь, как шумно внизу?
Там играли звенели бубны, играли флейты и барабаны.
– Значит, они умрут в разгар пира, – задумчиво сказал господин. Он стоял на краю крыши, держась за каменные перила. Ветер отнес его плащ за спину, и он обратил глаза к лестнице.
– Я хочу все посмотреть, – сказал я. Он закрыл глаза, как будто я его ударил.
– Не считайте, что я бесчувственный, сударь, – сказал я. – Не думайте, что я устал и привык к грубости и жестокости. Я просто раб, сударь, раб божий. Если я правильно помню, мы не усомнимся. Мы будем смеяться, будем принимать и превратим всякую жизнь в радость.
– Тогда спускайся со мной. Там их целая толпа, толпа хитрых флорентинцев. Как же я голоден. Я специально голодал в ожидании подобной ночи.
5
Наверное, так себя чувствуют смертные во время охоты на большого зверя в лесу или в джунглях.
Что касается меня, то, спускаясь по лестнице с потолка в обеденный зал этого нового и богато украшенного палаццо, я ощущал крайнее возбуждение. Сейчас умрут люди. Сейчас произойдет убийство. Плохие люди, люди, несправедливо поступившие с прекрасной Бьянкой, будут безо всякого риска убиты моим всемогущим господином, что не подвергнет опасности
Целая армия наемников не могла бы испытывать к этим личностям меньшего сострадания. Наверное, даже венецианцы, атакующие турков, больше сочувствовали своим врагам, чем я.
Я был зачарован; я уже ощущал запах крови, как своеобразный символ. Я хотел посмотреть, как прольется кровь. В любом случае, мне не нравились флорентинцы, и я совершенно точно мечтал о быстрой расправе не только для тех, кто подчинил Бьянку собственной воле, но и для тех, кто поставил ее на путь жажды моего господина. Да будет так.
Мы вошли в просторный, впечатляющий обеденный зал, где компания человек из семи обжиралась великолепным ужином из жареного поросенка. По всей комнате с огромных металлических стержней свисали фламандские гобелены, совсем новые, живописующие прекрасные сцены охоты – вельможи и их дамы с лошадьми и гончими; эти тяжелые гобелены закрывали даже окна и доходили до самого пола.
Пол же представлял собой изящно инкрустированный разноцветный мрамор с изображениями павлинов, в чьих больших веерообразных хвостах поблескивали настоящие драгоценные камни. Стол оказался очень широким, и с одной стороны этого стола сидело трое мужчин, буквально пускающих слюни над грудами золотых блюд с липкими костями рыбы и птицы и самого жареного поросенка, бедного раздувшегося существа, чья голова осталась нетронутой, постыдно сжимая челюстями традиционное яблоко, словно оно символизировало выполнение его последнего желания.
Остальная троица, молодые мужчины, довольно симпатичные и в высшей степени атлетически сложенные, что угадывалось благодаря великолепным мускулам ног, были поглощены танцами, образовав хитроумный кружок, сцепившись в его центре за руки, а небольшая группа мальчиков играла на инструментах, чей грохочущий марш мы и услышали с крыши.
Пир оставил на каждом из них пятна и следы жира. Но любой из членов компании мог похвастаться густыми и длинными, как велела мода, волосами, а также нарядными, богато расшитыми шелковыми туникой и чулками. Комнату не согревал огонь, но никому из присутствующих он был не нужен, все уже сбросили бархатные куртки, отороченные напудренным горностаем или серебряной лисой.
Вино расплескивал из кувшина по кубкам человек, явно не способный справиться с этой задачей. А танцующая троица хотя и была исполнена благих намерений разыграть свою сцену, также буянила и толкала друг друга, намеренно высмеивая всем нам знакомые танцевальные фигуры.
Я сразу заметил, что прислугу уже отпустили. Несколько кубков опрокинулись. Несмотря на зиму, над сияющими полуобъеденными скелетами и кипами влажных фруктов вились стайки крохотных мошек.
Над комнатой повис золотистый туман – дым табака, так как они курили самые разнообразные трубки. Фон гобеленов был неизменно темно-синим, что придавало всей сцене теплоту, подчеркивая яркий блеск богатых разноцветных одежд мальчиков-музыкантов и собравшихся гостей.