Вампир Арман
Шрифт:
– Сударь, вы меня неправильно воспринимаете. Никакой я не святой, я раб, да, потому что, как я полагаю, это форма мудрости, а она нужна мне, поскольку вы цените мудрость.
– Я хочу сказать, что на первый взгляд ты кажешься простодушным, но из твоей простоты рождается глубокое понимание. Я одинок. О да, да, я одинок, одинок, и от одиночества стремлюсь по крайней мере разделить с кем-то свои беды. Но кто станет обременять моими бедами такое юное создание, как ты? Амадео, как ты думаешь, сколько мне лет? Угадай мой возраст, с твоей-то простотой.
– У вас его нет, сударь. Вы не едите, не пьете, не меняетесь
Он покачал головой. Я расстраивал его, хотя стремился к противоположному эффекту.
– Я уже это сделал, – прошептал он.
– Что, мой повелитель, что ты сделал?
– Связал тебя с собой, Амадео, пока… – Он замолчал. Он нахмурился, но у него было такое доброе и удивленное лицо, что мне стало больно. – Нет, это эгоистичный самообман. Я мог бы взять тебя, дать тебе кипу золота и переместить в какой-нибудь город подальше, где…
– Господин, лучше убей меня. Убей меня, или же удостоверься, что твой город лежит вне пределов исследованного мира, потому что я вернусь назад! Я потрачу последний дукат из твоей кипы золота, чтобы вернуться сюда и постучать в твою дверь.
Он казался совсем несчастным, таким похожим на человека я его еще не видел, дрожащим, несчастным– он отвел глаза и заглянул поглубже в разделявшую нас бескрайнюю пропасть.
Я прижался к его плечу и поцеловал его. Теперь, благодаря грубому акту, свершившемуся между нами несколько часов назад, нас связывала более глубокая, более зрелая интимность.
– Нет, у меня нет времени на такие утешения, – сказал он. – Мне пора идти. Долг зовет меня. Древность зовет меня, существа, чье бремя я так долго несу на себе. Я так устал!
– Не уходи сегодня, господин, возьми меня туда, где ты скрываешься от солнца. Ведь ты от солнца прячешься, не так ли, господин, ты, кто рисует голубые небеса и сияние Феба с большим блеском, чем те, кто их видит, ты сам никогда их не видишь.
– Прекрати, – взмолился он, сжимая пальцами мою руку. – Прекрати свои поцелуи, прекрати свои доводы, делай то, что я говорю.
Он сделал глубокий вдох и впервые за всю нашу совместную жизнь я увидел, как он достал носовой платок и стер влагу, выступившую на губах и на лбу. Ткань слегка покраснела. Он посмотрел на нее.
– Перед уходом я хочу тебе кое-что показать, – сказал он. – Одевайся, быстро. Давай, я тебе помогу.
Меньше, чем за несколько минут, я полностью оделся для холодной зимней ночи. Он накинул мне на плечи черный плащ, протянул мне отделанные горностаем перчатки и надел мне на голову черную бархатную шляпу. Из обуви он выбрал черные кожаные сапоги, которые никогда прежде видеть на мне не хотел. Он считал, что у мальчиков красивые лодыжки, и сапоги не любил, хотя не возражал, чтобы мы носили их днем, когда он нас не видел.
Он так расстроился, так мучился, и все это так явно отражалось на его лице, несмотря на его выбеленную чистоту, что я не мог удержаться и не поцеловать его, просто чтобы раскрыть его губы, просто чтобы почувствовать, как его рот ответит мне.
Я закрыл глаза. Его рука накрыла мое лицо и мои веки.
Вокруг раздался громкий шум, как будто захлопали деревянные двери, как будто по сторонам разлетелись
Меня окружил холодный уличный воздух. Он поставил меня на землю, я ничего не видел, но понял, что стою на набережной. Я слышал рядом воды канала, волнующиеся, как волны, словно зимний ветер растревожил их и привел в город море, а еще я слышал, как о причал монотонно бьется деревянная лодка.
Он отпустил пальцы, и я открыл глаза.
Мы находились далеко от палаццо. Меня смутило, что мы преодолели такое расстояние, но я не особенно удивлялся. Он умел творить чудеса, а теперь показал мне это на деле. Мы стояли в темных переулках. На маленькой пристани у узкого канала. Я никогда не осмеливался выбираться в этот гнусный район, где жили рабочие.
Я видел дома только с черного хода, обитые железом окна, общую убогость, кромешную тьму и вонь, так как на поверхности глубокого, волнующегося под воздействием зимнего ветра канала плавали отходы.
Он повернулся и потащил меня за собой подальше от воды, на секунду мне ничего было не видно. Сверкнула его белая рука. Я увидел, как он выставил один палец, и заметил, что в прогнившей гондоле, вытянутой из воды и поставленной в рабочем квартале, спит человек. Человек пошевелился и отбросил свое одеяло. Он заворчал и выругался, так как мы нарушили его сон, и я рассмотрел его неповоротливую встрепенувшуюся фигуру.
Я потянулся за кинжалом. Я увидел, как сверкнул его клинок. Белая рука господина, сияющая, как кварц, едва коснулась его пояса, а оружие отлетело от него и покатилось по камням. Одурманенный и взбешенный, человек неуклюже бросился на моего господина, чтобы сбить его с ног.
Господин легко перехватил его, как большой сверток из шерсти, от которой несло пороком. Я увидел лицо господина. Его рот приоткрылся. Появились два крошечных острых зуба, сами по себе как кинжалы, и он вонзил их в горло того человека. Я услышал, как человек вскрикнул, но лишь на мгновение, а потом его вонючее тело успокоилось.
Изумленно и завороженно следил я, как мой господин закрывает свои гладкие глаза – во мраке его золотые ресницы отливали серебром, и услышал тихий мокрый звук, едва слышный, но вызывающий чудовищные предположения, как будто что-то льется – и это лилась человеческая кровь. Мой господин прижался к жертве еще крепче, его отчетливые белые пальцы выжимали из умирающего тела всю жизнь, и он издал долгий сладостный вздох наслаждения. Он пил. Он пил, и это ни с чем не спутаешь. Он даже слегка нагнул голову, словно хотел побыстрее выжать последние капли, и от этого тело человека, на вид хрупкое и пластичное, содрогнулось в последних конвульсиях, а затем затихло.
Господин выпрямился и провел языком по губам. Не видно было ни капли крови. Но саму кровь я видел. Я видел ее в теле своего господина. Его лицо приобрело красный отлив. Он повернулся, посмотрел на меня, и я рассмотрел яркий румянец на его щеках, цветущий блеск губ.
– Вот откуда она берется, Амадео, – сказал он. Он толкнул труп ко мне, так что меня задели грязные одежды, а когда тяжелая мертвая голова запрокинулась, он подтолкнул ее еще ближе, и я был вынужден посмотреть в грубое безжизненное лицо обреченного. Он был молодой, он был бородатый, он был некрасивый, он был бледный, а еще он был мертвый.