Вампир Арман
Шрифт:
Он покачал головой.
– Многие люди пьют чужую кровь, Амадео, – сказал он тихим, но спокойным голосом. Рассудок возвращался к нему, как и манеры, как и внешнее отражение его души. – Хочешь ли ты быть со мной, стать моим учеником, моим возлюбленным.
– Да, господин, навсегда и навеки, или же настолько, сколько нам будет отпущено природой.
– Нет, я говорил не ради красного словца. Мы бессмертны. Только один враг способен нас уничтожить – это огонь, который горит в том факеле или в восходящем солнце. Приятно думать, что когда мы наконец устаем от этого мира, существует еще восход солнца.
– Я
Но когда я оторвался от него и сложил правую руку в кулак, чтобы его ударить, что мне никогда бы не удалось, к моему изумлению, он начал сдаваться.
Он повернулся и обнял меня своими сильными, но неизменно бережными руками.
– Амадео, я не могу без тебя жить, – сказал он. У него стал отчаянный, слабый голос. – Я хотел показать тебе зло, а не развлечение. Я хотел показать тебе безнравственную цену моего бессмертия. И мне это удалось. Но при этом я и сам ее увидел, она затмила мне глаза, мне больно, я устал.
Он положил свою голову рядом с моей и прижал меня к себе еще крепче.
– Делайте со мной, что хотите, сударь, – сказал я. – Заставьте меня страдать и стремиться к этому, если вам это нужно. Я ваш раб. Я ваш.
Он отпустил меня и поцеловал меня, на сей раз – официально.
– Четыре ночи, дитя мое, – сказал он. Он отодвинулся. Он поцеловал свои пальцы и приложил их к моим губам вместо прощального поцелуя, а потом исчез. – Я ухожу исполнить древний долг. Увидимся через четыре ночи.
Я остался один, приближалось морозное утро. Я остался один под бледнеющим небом. Я прекрасно знал, что искать его бессмысленно.
В величайшем унынии я побрел назад по переулкам, срезая путь по маленьким мостиком, чтобы забраться вглубь пробуждающегося города, сам не зная, зачем.
Я наполовину удивился, осознав, что вернулся к дому убитых мужчин. Я удивился, увидев, что дверь до сих пор открыта, как будто в любой момент мог появиться слуга. Никто не появлялся.
Небо постепенно дозрело до бледной белизны и стало слабо-голубым. По поверхности канала полз туман. Я пересек мостик, ведущий к двери, и снова поднялся по ступенькам. Из неплотно захлопнутых окон просачивался мутный свет. Я нашел обеденный зал, где до сих пор горели свечи. В воздухе висел удушающий запах табака, воска и острой пищи.
Я вошел внутрь и обследовал трупы, лежавшие, как он их и оставил, в беспорядке; они слегка пожелтели, как воск, и стали добычей мошек и мух.
В глухой тишине слышалось только жужжание мух. Н столе подсохли лужицы пролитого вина. На трупах не сохранилось никаких следов свирепой смерти.
Меня снова затошнило, затошнило до дрожи, и я сделал глубокий вдох, чтобы меня не вырвало. Тут я осознал, зачем пришел.
Ты, наверное, знаешь, что в те дни мужчины носили поверх курток короткие плащи, иногда прикреплявшиеся к верхней одежде. Такой плащ мне и понадобился, и я нашел его, сорвав со спины горбуна, лежавшего практически лицом вниз. Это был ослепительно яркий плащ канареечно-желтого цвета, отороченный белой лисицей и подбитый плотным шелком. Я завязал на нем узлы и сделал из него прочный глубокий мешок, а потом я поднялся и прошел к столу, чтобы собрать кубки, сначала выплескивая
Вскоре мой мешок покрылся красными пятнами от вина и жира в тех местах, где я клал его на стол.
Закончив, я встал, чтобы убедиться, что я не пропустил ни один кубок. Я все собрал. Я осмотрел трупы – моего спящего рыжеволосого Мартино, уткнувшегося лицом в лужу слякотного вина на белом мраморе, и Франсиско, с чьей головы действительно вытекла небольшая струйка потемневшей крови.
Над этой кровью, как и над останками жареного поросенка, жужжали и гудели мухи. Налетел целый батальон черных жучков, очень распространенных в Венеции, так как их разносит вода, и направился через стол к лицу Мартино.
Через открытую дверь в зал проник спокойный согревающий свет. Наступило утро.
Обведя эту сцену последним взглядом, навсегда запечатлевшим в моей памяти каждую ее деталь, я вышел и пошел домой.
К моему приходу мальчики уже проснулись и занимались делами. Пришел старый плотник, чтобы починить дверь, которую я разбил топором.Я передал служанке распухший мешок со звенящими кубками, и она, сонная, только что с улицы, приняла его, не сказав ни слова.
Внутри меня все сжалось, меня затошнило, и появилось внезапное чувство, что меня сейчас разорвет. Мне показалось, что у меня слишком маленькое тело, что оно – слишком несовершенное вместилище для всего, что я знаю и чувствую. У меня звенело в голове. Мне хотелось лечь, но перед этим нужно было увидеть Рикардо. Нужно было увидеться с ним и со старшими мальчиками. Обязательно.
Я побрел по дому, пока не дошел до них – они собрались на лекцию молодого адвоката, который приезжал из Падуи всего один-два раза в месяц, чтобы начать наше юридическое образование. Рикардо заметил меня в дверях и сделал мне жест помолчать. Говорил учитель.
Мне нечего было сказать. Я только прислонился к двери и посмотрел на моих друзей. Я любил их. Да, я точно их любил. Я бы за них умер! Я это понял и с огромным облегчением расплакался. Рикардо увидел, что я отвернулся, выскользнул и подошел ко мне.
– Что случилось, Амадео? – спросил он.
Внутренние мучения довели меня до полубредового состояния. Я опять увидел умерщвленную компанию за обеденным столом. Я повернулся к Рикардо и заключил его в объятья, успокаиваясь от его тепла и человеческой мягкости по сравнению с господином, а затем сказал, что готов умереть за него, умереть за каждого из них, и за господина тоже.
– Но почему, в чем дело, зачем сейчас эти клятвы? – спросил он. Я не мог рассказать ему о бойне. Я не мог рассказать ему о своей холодной стороне, которая смотрела, как умирают люди.
Я скрылся в спальне господина, лег на кровать и постарался заснуть.
Поздно вечером, когда я проснулся и обнаружил, что дверь закрыта, я выбрался из постели и подошел с письменному столу господина. К моему изумлению, я увидел, что там лежит его книга, книга, которую он всегда прятал, если приходилось выпускать ее из вида.
Конечно, я не посмел бы перевернуть ни единой страницы, но она была открыта, и передо мной лежала страница, покрытая латинскими письменами, и хотя эта латынь показалась мне странной и сложной для понимания, заключительные слова я разобрал без ошибки: