Вампир Арман
Шрифт:
Под каждым обмякшим невыразительным веком, показались белые полоски. Из пожелтевших гнилых зубов, из бездыханного бесцветного рта свисала скользкая струйка слюны.
Я лишился дара речи. Ни страх, ни отвращение не имели к этому отношения. Я просто поразился. Если у меня и были какие-то мысли, то я думал, что это невероятно.
Во внезапном припадке бешенства мой господин отшвырнул труп влево, к воде, куда он и упал с глухим плеском и бульканьем.
Он подхватил меня, и я увидел, что мимо меня вниз падают окна. Я чуть не закричал, когда мы поднялись над крышами.
Должно быть, мы описали круг, а когда я открыл глаза, мы стояли в знакомой комнате. Вокруг нас опускались на место длинные золотые занавески. Здесь было тепло. В тени я увидел сияющий силуэт золотого лебедя.
Это была комната Бьянки, ее личное святилище, ее самая частная комната.
– Господин! – сказал я, приходя в страх и отвращение из-за того, что мы пришли вот так в ее покои, даже слова не сказав.
Тонкая полоска света под закрытыми дверьми расползалась по паркету и толстому персидскому ковру. Она накладывалась на резные перья ее лебединого ложа.
Потом от облака легкомысленных голосов отделились ее поспешные шаги, чтобы она сама выяснила, что является причиной услышанного шума.
Когда она открыла двери, в комнату через открытое окно ворвался холодный зимний ветер. Она плотно захлопнула окна, изгоняя сквозняк – бесстрашное создание, а затем с безошибочной точностью потянулась к ближайшей лампе и подкрутила фитиль. Зажегся огонек, и я увидел, что она смотрит на моего господина, хотя меня она наверняка тоже заметила.
Она была такая же, как всегда, какой я оставил ее несколько часов назад, ставших для меня целым миром, в золотистом бархате и шелках, на затылке скручена коса, чтобы уравновесить ее пышные локоны, во всем своем великолепии струившиеся по плечам и по спине. Ее маленькое личико оживилось от тревоги и сомнений.
– Мариус, – сказала она. – И по какой причине вы, мой властелин, являетесь сюда подобным образом, в мои личные комнаты? По какой причине вы появляетесь через окно, и вдвоем с Амадео? Что это значит, ревность?
– Нет, просто мне нужна исповедь, – сказал мой господин. У него даже дрожал голос. Он крепко держал меня за руку, как ребенка, и приблизился к ней, обвиняюще выставив свой длинный палец. – Расскажи ему, мой милый ангел, расскажи ему, что скрывается за твоим чудесным личиком.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, Мариус. Но ты меня злишь. И я приказываю тебе убираться из моего дома. Амадео, а ты что скажешь на это оскорбление?
– Не знаю, Бьянка, – пробормотал я. Я ужасно испугался. Никогда еще я не слышал, чтобы голос моего господина дрожал, и никогда еще я не слышал, чтобы кто-то так фамильярно обращался к нему по имени.
– Убирайся из моего дома, Мариус. Немедленно уходи. Я обращаюсь к человеку чести.
– Вот как? А каким образом ушел из твоего дома твой друг, флорентинец Марцелий, кого тебе велели заманить сюда хитроумными речами, кому ты подмешала в напиток яда, способного убить двадцать человек?
Лицо моей дамы стало еще более хрупким, но ни на секунду не ожесточилось. Оценивая моего сердитого,
– А тебе-то что за дело, мой властелин? – спросила она. – Разве ты превратился в Верховный Совет или в Совет Десяти? Веди меня к судьям, предъяви улики, если тебе будет угодно, скрытный колдун! Докажи свои слова.
В ней присутствовало какое-то значительное нервное достоинство. Она выгнула шею и подняла подбородок.
– Убийца, – сказал господин. – В одной клетке твоего мозга я вижу дюжину исповедей, дюжину жестоких назойливых поступков, дюжину преступлений…
– Нет, не тебе меня судить! Может, ты и маг, но ты не ангел, Мариус. С твоими-то мальчиками!
Он подтянул ее к себе, и я снова увидел, как открылся его рот. Я увидел его смертоносные зубы.
– Нет, господин, нет! – Я вырвался из его ослабшей хватки и налетел на него с кулаками, протиснувшись между ним и ею, изо всех сил замолотив по его телу. – Не смей, господин! Мне все равно, что она сделала! Зачем ты докапываешься до этих причин. Ты называешь ее назойливой? Ее! Да что с тобой такое?
Она отлетела к кровати и с трудом забралась на нее, поджимая ноги. Он отодвинулась в тень.
– Да ты – дьявол из самого ада, – прошептала она. – Ты – чудовище, я все видела. Амадео, он ни за что не оставит меня в живых.
– Оставь ее в живых, повелитель, или я умру вместе с ней! – воскликнул я. – Она здесь просто урок, я не буду смотреть, как она умирает.
Мой господин был в ужасном состоянии. Он был просто ошеломлен. Он оттолкнул меня от себя, но поддержал, чтобы я не упал. Он направился к кровати, но больше не преследовал ее. Он сел рядом с ней. Она еще глубже отпрянула к изголовью, тщетно потянувшись рукой к прозрачной золотой драпировке, словно та могла ее спасти.
Она посерела, съежилась, но не сводила с него неистовых голубых глаз.
– Мы с тобой оба убийцы, Бьянка, – прошептал он ей. Он протянул к ней руку.
Я помчался к ним, но он небрежно задержал меня правой рукой, а левой расправил на ее лбу несколько кудряшек, выбившихся из прически. Он положил ладонь на ее лоб, как священник, раздающий благословения.
– А все по грубой необходимости, сударь, – сказала он. – В конце концов, разве у меня был выбор? – Какая же она была храбрая, какая сильная – как тонкое серебро, сплавленное со сталью. – Что мне делать, раз мне дают задания, я же знаю, что придется делать и для кого. Как же они хитры. То зелье убивало жертву целыми днями, далеко от моего гостеприимного дома.
– Пригласи сюда своего притеснителя, дитя, и отрави, вместо того, чтобы травить тех, на кого он укажет.
– Да, так все и разрешится, – поспешно сказал я. – Убей того, кто тебя заставляет.
Она, казалось, всерьез призадумалась, а потом улыбнулась.
– А как же его стража, его родня? Меня задушат за такое предательство.
– Я убью его ради тебя, милая, – сказал Мариус. – И за это ты не будешь должна мне никаких великих преступлений, обещай только снисходительно забыть аппетит, который ты увидела во мне этой ночью.