Узы
Шрифт:
— Не посмеешь, — рычу я.
Он усмехается коротко, жестко.
— Ты не представляешь, насколько глубоко могут вонзиться мои когти.
Раздается стук в дверь, и мы оба замолкаем. Легкие шаги по ковру, и в кабинет заходит Аннализа. Ее улыбка на мгновение освещает комнату, но она замирает, уловив наши выражения.
Она поднимает взгляд на меня, в ее прекрасных глазах — вопрос, ожидание, чтобы я сказал, что все хорошо. И я молчу.
Мой взгляд снова падает на Ричарда. Зубы впиваются в губу, чтобы не сорваться, не выложить все.
Часть меня хочет закричать, выложить все карты на стол, но я знаю, что Ричард не остановится. Он хочет только победы, во что бы то ни стало. Он сумел лишить свою дочь государственного гранта, и он прав: я не знаю, на что он способен.
— Колт? — тихо спрашивает она. — О чем вы говорите?
Если бы я не держался за спинку стула, ноги бы подкосились от нежности в ее голосе. Я меняю положение, пытаюсь заставить себя посмотреть ей в глаза, но не могу. Желчь подступает к горлу, я сглатываю, закрываю глаза, позволяя боли захлестнуть грудь.
— На самом деле, — говорит Ричард, отвечая за меня, — мы с Колтом просто обсуждали пару рабочих моментов. Но, думаю, он уже закончил, верно, Колт?
Знак развилки вновь передо мной, и я закрываю глаза на секунду, умоляя разум подсказать, что важнее всего в этом мире, какой путь выбрать. И ответ я вижу сразу.
Я отпускаю спинку стула, поднимаю сумку. Перекидываю ремень через плечо, бросаю взгляд на Ричарда:
— Верно. Ухожу домой.
— Ну что ж, видимо, ждешь горячее свидание?
— Что-то вроде того, — выдавливаю я, чувствуя, как жжение в груди становится сильнее, и слова летят прямо к Анни, которая стоит рядом.
Я говорю себе не смотреть на нее, пока ухожу. Я не вынесу того, что увижу там боль. Не вынесу, что снова подвел ее. Ричард был прав в одном: я не знаю, что значит семья. Это позволяло мне пятнадцать лет быть эгоистом, выбирать себя, потому что выбирать было некого. Но все изменилось, когда я встретил Аннализу. Теперь я понимаю, почему все великие истории любви полны боли и жертвенности: иногда это единственное, что можно сделать ради любимого человека.
И, опустив голову, я молча выхожу, стараясь не задеть ее, не встретиться взглядом, пока не исчезаю за дверью.
Глава 28
Колтер
— Черт, — выдыхаю я и со всей силы бью кулаком по столу.
Тянусь за стаканом с виски, единственным спутником за последние сутки, и подношу его к губам. Бурбон больше не обжигает горло, и я отставляю стекло, поднимая его на свет, чтобы убедиться, что там не вода.
Когда в стакане не остается ни капли, тянусь к графину, но рука замирает на полпути. Этот графин подарил мне Ричард на новоселье, когда я внес первый депозит за квартиру. Он добавил к нему лимитированную бутылку своего любимого бурбона, и мы подняли бокалы за мое будущее.
Я обхватываю кристальное горлышко ладонью и подношу ближе к глазам. Красивая, дорогая, вещь,
Я перевешиваю бутылку в руке, откидываясь на спинку кресла. Затем заношу руку и с силой бросаю графин через комнату. Почти не моргаю, когда хрусталь разбивается о стену моего кабинета.
Бурбон тонкими струйками стекает по стене, наверняка оставляя пятна на ковре, а я тупо смотрю на осколки, рассыпавшиеся по полу.
— Ты сделал правильно, — говорю я вслух в пустоту.
Ты сделал правильно, повторяю про себя, умоляя эти слова стать правдой. С тяжелым выдохом выпускаю еще один сдавленный вздох и беру телефон, чтобы набрать номер.
Глава 29
Аннализа
— Аннализа.
Голос отца вывел меня из туманного оцепенения, и я повернула голову. Его пронзительный взгляд мгновенно вернул меня в реальность.
— Прости, что ты сказал?
— Официант, принцесса. Он спросил, что ты выберешь на ужин.
Ужин. Точно.
Я посмотрела на стол перед собой и на изящные буквы, выведенные на странице меню. На то самое меню, которое я так и не взяла в руки с того момента, как мы пришли в ресторан.
Я открыла его, перелистнула страницу, пытаясь вчитаться в описание блюд, но слова расплывались, и сосредоточиться не было сил. Впрочем, последние три дня я вообще ни на чем не могла сосредоточиться, кроме слез.
Хотя слезы — слишком мягко сказано. Я рыдала. Захлебывалась, пока не оставалась без дыхания и не синела от напряжения. Кричала имя Колта и одновременно проклинала его, желая, чтобы я никогда не вернулась в этот город. И чтобы, черт возьми, уехала отсюда сегодня, а не через неделю.
— Я возьму просто салат, спасибо, — сказала я, закрывая меню и протягивая его официанту с лучшей улыбкой, на которую была способна.
— Какой салат вы предпочитаете, мадам? У нас есть Цезарь, капрезе, айсберг, и…
— Все равно, — резко перебила я. — Принесите любой.
Я сглотнула, чувствуя сухость и боль в горле, и потянулась к бутылке красного вина, которую отец заказал для стола. Налила себе приличное количество и залпом осушила почти весь бокал. Когда поставила его на стол, закашлялась и прикрыла рот ладонью.
— Господи, какая гадость.
Я подняла взгляд и встретилась с холодным взглядом отца и изумлением Матильды. Ну, насколько она вообще способна выразить изумление с испорченным ботоксом. Скорее всего, она просто моргнула, но выглядело это как кривое подмигивание.
— Аннализа, — строго сказал отец, беря Матильду за руку. — Я знаю, тебе сейчас нелегко.
Я громко фыркнула, и несколько человек в зале повернулись на шум. Откинувшись на спинку стула, я оглядела окружающих, пытаясь понять, есть ли здесь хоть один человек, который чувствует себя так же, как я. Никто не выглядел счастливым. Все в одинаково мрачной одежде, глаза прикованы к тарелкам, лениво ковыряют вилкой дорогие блюда.