Узы
Шрифт:
— Нам нужно рассказать твоему отцу, — целую ее пару раз, беру за руку, переплетаю пальцы. — К черту, он все равно будет в бешенстве. Пойдем к нему сейчас и покончим с этим.
Мы уже не раз прокручивали этот разговор в голове. Я не нашел ни одного варианта, где Ричард был бы рад или хотя бы равнодушен к мысли о нас.
Но откладывать бессмысленно. Я устал скрываться.
Улыбка медленно расползается по ее лицу, глаза светятся.
— Ты серьезно?
Я сильнее сжимаю ее руку и притягиваю к себе, грудь к груди, губы к губам в жестком поцелуе.
—
Чем быстрее Ричард узнает, тем скорее мы пройдем через его злость. А значит, сможем сделать все официально. Я смогу показать миру свою девушку.
Она вырывает руку, чтобы обвить меня за шею, целует так жадно, что я улыбаюсь прямо в поцелуй, сжимая ее за талию и ниже, на ягодицах.
— Это да? — спрашиваю я, убирая прядь ее волос с плеча.
Она кивает, прикусив губу.
— Да. Давай сделаем это. Боже, я волнуюсь.
Она соскальзывает с моих колен, а я подтягиваю штаны, поправляю пояс, провожу руками по волосам, чтобы при встрече с Ричардом не выглядеть так, будто его дочь только что стояла передо мной на коленях. Анни делает то же самое: закалывает волосы в небрежный пучок, разглаживает складки на форме.
Беру сумку с ноутбуком, закидываю на плечо и веду ее к двери.
— Я буду рядом, все будет хорошо. Что бы он ни сказал, помни: мы вместе.
Она кивает.
— Ты прав. Он мой отец, черт возьми, и почти твой, как бы странно это ни звучало. Он обязан выслушать нас. Мы справимся, да?
Она протягивает руку, и я крепко сжимаю ее пальцы.
— Мы справимся, обещаю.
Она оглядывается по сторонам, тихо ругается.
— Мне нужно забрать сумочку из раздевалки.
— Хочешь, подожду тебя?
Она на секунду задумывается, потом качает головой:
— Нет, иди первым, может, сгладишь обстановку. Я через пару минут догоню.
Я кладу руку на ручку двери, но поворачиваюсь к ней. Смотрю долго, пока она не поднимает взгляд и улыбается.
— Что?
Я снова хочу сказать ей, что люблю, что просто схожу по ней с ума. Но удерживаюсь. Скажу позже, когда мы будем одни, когда не будет этого гнетущего ожидания, как воспримет нас ее отец. Скажу, когда смогу забрать ее в постель и держать до утра.
— Ничего. Просто думаю, какая ты красивая, — говорю я и целую ее в лоб.
— Да-да, иди уже, — фыркает она.
Я открываю дверь и пропускаю ее вперед. У угла коридора она оборачивается, беззвучно говорит «удачи» и посылает мне воздушный поцелуй, прежде чем скрыться за поворотом.
С тяжелым выдохом я иду в другую сторону, к кабинету Ричарда.
Только когда его дверь оказывается в поле зрения, внутри просыпаются нервы. Сомневаюсь, что он из тех, кто рад любым ухажерам дочери. У него наверняка высокие ожидания насчет того, кто должен быть рядом с ней. Но у нас с ним крепкие отношения.
Черт, последние пятнадцать лет он был единственным настоящим отцовским примером для меня. Он доверял мне как другу и коллеге. Делился мыслями о Аннализе, о
Я смогу доказать, что уважаю и ценю ее. Этого должно хватить любому отцу.
Я поднимаю дрожащую руку и дважды стучу в дверь, ожидая ответа, прежде чем войти.
Он улыбается, увидев меня, закрывает папку и кладет ее на стопку слева.
— Колтер, — говорит он, затем смотрит на часы. — Что ты здесь так поздно?
— Мог бы спросить у вас то же самое, сэр, — отвечаю я, бросая сумку на стул и оставаясь стоять за ним. Руки ложатся на спинку, пальцы сжимают ее так, что костяшки белеют.
Не помню, когда я в последний раз так нервничал. Ни на вступительных экзаменах в медшколу, ни на сертификационных тестах, ни во время своего первого разреза в ординатуре. Но сейчас все это кажется мелочью по сравнению с тем, что я имею с Анни.
Ричард снимает очки, медленно массируя пальцами глаза.
— В последнее время слишком много всего в голове.
— Хочешь поделиться?
Он продолжает тереть глаза еще пару секунд, затем качает головой и возвращает очки на место.
— Бюрократическая чушь, ничего важного. Что привело тебя, сынок?
Я глубоко вдыхаю.
— Хотел поговорить о Аннализе.
Лицо Ричарда остается непроницаемым, и я воспринимаю это как шанс продолжить.
— Как ты знаешь, она невероятная женщина. Я наблюдал, как она растет как человек и как хирург за последние полгода, и с каждым днем восхищаюсь ею больше.
— Знаю, — медленно тянет он. — Она моя дочь, помнишь?
Он произносит это неторопливо, подчеркнуто, словно чувствует, куда я клоню, и напоминает мне о моем месте.
Я киваю.
— Скажу сразу: я испытываю к вам огромное уважение, Ричард. Я никогда не сделал бы ничего, что могло бы причинить боль вам или кому-то из близких, и это в первую очередь касается Анни.
Прозвище само слетает с губ, и я вижу, как понимание застывает на его лице. Он откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди, и в комнате будто холодает.
Я открываю рот, чтобы продолжить, но он поднимает руку, останавливая меня.
— Давайте я прерву вас здесь, доктор Эндрюс, — его голос леденит кровь. — У меня есть четкий план для моей Аннализы. И в нем нет места пустой трате времени за границей и неразумным прихотям. Но и оставаться здесь, превращая хирургию в всю свою жизнь, профессиональную и личную, она тоже не должна. — Его взгляд прожигает меня. — И я всегда добиваюсь своего.
Я отступаю на шаг, скрещиваю руки на груди. Смысл его слов доходит до меня. Он все так же хочет, чтобы она ушла из хирургии, чтобы вернулась в город, чтобы устроила жизнь, далекую от того, что представляю я. Кто-то с девяти до пяти, с тихим домом и ужинами по вечерам. Кто-то, кто поклонится ему как тестю. Он может называть меня сыном и доверять мне на операционном столе, но ясно одно — он не видит меня рядом с его дочерью.