Узы
Шрифт:
— Черт возьми, — хрипло выдыхает Колт. Когда я оборачиваюсь, чтобы увидеть его реакцию, он застывает в дверях, взгляд прикован к моим бедрам, нижняя губа приоткрыта.
— Нравится? — дразню я, медленно поворачиваясь, чтобы дать ему рассмотреть все еще раз. Глухой звук, который вырывается у него, когда он замечает крошечный бантик на спинке моего белья, заставляет меня свести ноги вместе.
Я иду к нему, руки тянутся, чтобы сорвать с него пиджак и галстук, но когда я пытаюсь начать, он останавливает мои ладони.
—
Он кивает на кровать, давая знак.
— Сядь.
Я подчиняюсь, откидываюсь на ладони, наблюдая, как он раздевается.
Он аккуратно снимает пиджак, складывает пополам и кладет на кресло. Освобождает узел галстука плавными движениями, и, когда тот соскальзывает, вместо того чтобы убрать его к пиджаку, бросает его мне. Шелковая лента мягко приземляется на колени.
— Мы еще не закончили с этим.
Жар разливается внизу живота. Я провожу пальцами по гладкой ткани, пока он снимает рубашку и брюки. Теперь он стоит передо мной только в черных обтягивающих боксерах, и его ладонь ложится на мою челюсть, приподнимая лицо.
— Ты мне доверяешь?
Доверие я не раздаю направо и налево. Я могу по пальцам пересчитать тех, кого держу близко, и даже они иногда проверяли его на прочность. Я теряла друзей, прощала родных, хоть они этого и не заслуживали.
Большую часть взрослой жизни я не позволяла людям подходить слишком близко. В этом была часть привлекательности Африки: можно помочь сотням людей, стать частью их историй, зная, что время ограничено. Дружба без глубоких корней, легкие связи, которые не требуют слишком многого.
Когда-то этого мне хватало. Может, потому что я не встретила кого-то вроде Колта. Человека с собственными демонами, которого я смотрю и думаю: да, я понимаю, почему он такой. Понимаю, почему держится на расстоянии. Понимаю, почему выбирает случайные знакомства в баре вместо серьезных отношений.
Но он показал, что за этим всем есть другое. Он заботится обо мне. Он переживает за меня. Он делает все, чтобы я знала: я важна. И потому именно ему я доверяю больше всех.
И, что еще ценнее, я верю, что он доверяет мне тоже.
— Да, я доверяю тебе, — говорю я.
Он улыбается по-настоящему, тепло, и наклоняется, чтобы поцеловать меня.
— Отлично, — шепчет он у моих губ. — Ложись на спину и держись за изголовье, малышка.
Холодок пробегает по коже, но я делаю, как он говорит, отодвигаюсь к центру кровати, укладываюсь на подушки. Поднимаю руки над головой, обхватываю пальцами перекладины, и жду.
Он медленно подходит, встает на колени, перекидывая ногу через мои бедра. Не опускается, но, удерживая равновесие, обвивает шелковый галстук вокруг моих запястий. Пропускает его между рейками изголовья, завязывает крепкий узел и уверенно
— Нормально?
Я невольно сжимаю бедра, жажда становится почти физической. Да, Колт, более чем нормально.
— Да, — выдыхаю я, горло вдруг пересохло.
Он довольно усмехается и отклоняется назад, любуясь.
— Посмотри на себя, — хрипло произносит он, ладонь скользит по моему боку и ложится на грудь. — Такая идеальная, вся связанная, ждешь меня.
Большой палец легко задевает сосок, и я тихо стону, пытаясь изогнуться, но с руками, привязанными к изголовью, это почти невозможно.
Он двигается ниже, но не торопится. Опираясь на локоть, медленно ведет пальцем по моему животу, едва касаясь кожи, проводит линию между грудями, слегка задевая сосок, и возвращается вниз.
Движения такие нежные, что по телу бегут мурашки. Я хочу приподняться, встретить его ладонь, просить большего, но каждый раз, как я двигаюсь, он отнимает руку.
— Не спеши, Искра, — хрипит он. — Я хочу запомнить тебя. Хочу закрыть глаза через полгода и видеть каждую родинку, каждый шрам, все, что делает тебя — тобой.
Горло сжимает от смысла его слов. Когда меня не будет. Когда я буду далеко. Когда наше «потом» окажется под вопросом, он все равно захочет помнить.
Я замираю, позволяя ему делать то, что он хочет. Его губы и руки исследуют каждый изгиб, каждый след инсулиновых уколов и датчиков — и он целует каждый, напоминая, что знает и принимает все самое уязвимое во мне.
Его движения становятся горячее, язык касается кожи, и когда он берет сосок в рот, я вскрикиваю.
— Колт, — стону я, выгибаясь, — я хочу тебя, мне нужно это.
Он смеется тихо, низко, против моей кожи, и наконец двигается ниже, устраиваясь между моих бедер. Его ладони хватают мои бедра, поднимают их и разводят шире.
— Чего ты хочешь, малышка? Хочешь, чтобы я сделал тебе хорошо? Хочешь, чтобы я напомнил, что никто и никогда не сможет дать тебе то, что даю я?
Я запрокидываю голову, почти извиваясь. Да. Боже, да. Именно этого я хочу. Чтобы, когда я закрою глаза, вспоминался только он. Чтобы наши ночи звучали эхом, когда мне будет одиноко.
— Да, — простонала я. — Лижи меня, трахай меня, ломай меня.
Его голова резко поднимается, и в глазах вспыхивает странное выражение.
— Я никогда не смогу сломать тебя, малышка. И не хочу. Я хочу, чтобы ты кончила так, чтобы все твои разбитые кусочки снова стали целыми.
Я тяжело сглатываю, не отрывая взгляда.
— Тогда сделай это, — шепчу я. — Покажи, как это — быть твоей, Колт.
Он двигается быстро, садится на колени, стягивает с меня белье и бросает его в сторону. Я думаю, что он снимет и чулки, и туфли, но он только проводит ладонью от щиколотки вверх по ноге, задерживается на кружевной резинке чулка.