Ужасный
Шрифт:
Она представляет толпу подражателей одного за другим, но все это для вида. Она знает, что мне насрать на всех этих людей. Я все равно бегло киваю им, играя в ее игру, чтобы она потом не дулась из-за того, что я порчу ей удовольствие.
— Моему сыну удалось раздобыть билеты в первый ряд и применить их как пропуски за кулисы. Он знает, что я люблю театр. Мой хороший мальчик. — Она лучезарно улыбается мне, но я молчу.
До смерти отца я никогда не понимал, как они с мамой работали парой. Она любит все самое лучшее и бросила свою карьеру,
Это одна из причин, почему роман моего дедушки с матерью Клаудио потряс всех, потряс обе семьи. Несмотря на скандал, ее родители все еще помогали растить Клаудио, так что он вырос богатым и носил фамилию своей матери, а мой отец вырос, ненавидя его и все, за что он выступал.
Это была борьба, которую они вели всю свою жизнь, деньги против власти, пока Клаудио не украл и то, и другое. В некотором смысле, моя мать и мой дядя лучше подходят друг другу. Ему нравится иметь хорошенькую жену-трофей. Ей нравятся его деньги и статус. Что касается меня, то я накопил больше, чем все Винчелли и Лучиано, вместе взятые, но все еще чувствую себя неуютно в этом дурацком костюме. Носить его все время, пока я был в Вегасе, было почти пыткой.
Единственный плюс в том, что это сводит интерес к моей трости к минимуму. Большинство людей видят молодого парня в костюме и предполагают, что трость — это скорее модный выбор, чем необходимость. Поскольку мода в Вегасе такая же дикая, как и культура, никто бы не посмотрел дважды, если бы я использовал это там. Однако у меня была всего пара неудачных дней, так что я смог обойтись без этого. Однако, судя по всему, сейчас мне совсем не повезло.
Одна из актрис пристально смотрела на меня с тех пор, как моя мать подвела ко мне свою компанию. Как только женщина открывает рот, я точно знаю, что из этого выйдет.
— Зачем тебе трость?
— Попал под шрапнель на Бостонском чаепитии в 73-м, — отвечаю я, не сбиваясь с ритма.
Некоторые из небольшой толпы бросают на меня странные взгляды из-за вопиющей лжи, другие прячут ухмылки. Но блондинка с карими глазами лани ахает от благоговения.
— Вау. Ты такой храбрый.
Я раздраженно фыркаю, и моя мать быстро пытается исправить ситуацию, прежде чем я поставлю ее в неловкое положение.
— Не так ли? Разве из него не вышел бы такой хороший муж, дамы? Сын Клаудио Винчелли, не меньше.
— Приемный сын. И, племянник, если мы переходим к техническим вопросам, — усмехаюсь я, но они не слушают. Круг, кажется, становится меньше, и их голодные глаза искрятся интересом. Но это интерес к тому, кого я знаю, а не к тому, кто я есть.
— Да, миссис Винчелли. Он идеален, — мурлычет все та же пронырливая идиотка, и мои глаза сужаются.
— Миссис Лучиано– Винчелли.
Женщина вздрагивает от моего
— Гертруда, другая тема, пожалуйтса, — ворчу я.
Улыбка моей матери дрогнула, когда я назвал ее по имени, и она бросила на меня многозначительный взгляд.
— Прекрасно. Я рада, что ты здесь, Северино. Я хочу попросить тебя об одолжении.
Ах, одолжение. Это больше объясняет, почему она написала мне, спрашивая, где я был раньше.
— Что тебе нужно?
Ее голос становится выше и почти плаксивым, действуя мне на нервы.
— Будь добр, принеси, пожалуйста, мое пальто. Я простужусь здесь без него, а водитель не отвечает на мои сообщения.
«Что, значит, прислуге штраф не полагается?»
Язвительное обвинение Талии со всей силой врезается в мой разум. Поначалу я был шокирован, услышав, как кто-то защищает такого ублюдка, как Альфонсо Фоглио, одного из самых садистских людей Клаудио. Но потом я понял, что она защищала ценность мужчины с положением, а не настоящего мужчину. И это хорошо, потому что у меня есть планы на него.
Кстати, о планах...
Движение краем глаза запускает обратный отсчет в моей голове. У меня заканчивается время, чтобы сделать свой ход.
— Конечно, я принесу твое пальто, Гертруда. Вернусь, как только смогу, — отвечаю я ей и, наконец, ухожу.
— О, спасибо, Северино. Видите, дамы? Как всегда джентльмен. Итак, на чем я остановилась... ах, да. Мой садовый клуб. Мы всегда ищем новых участников...
Голос моей матери затихает у меня за спиной, когда я сосредотачиваюсь на Перси. Его громкий пьяный смех эхом разносится по залу, все равно заглушая ее. Я выпиваю залпом свою бутылку с водой, не спуская глаз с толпы, прежде чем выбросить ее в ближайшую корзину для мусора.
— Деон, ты выглядишь так, будто у тебя вот-вот случится инсульт. Это просто гребаное слово. Вот, я повторю это снова. Мак...
— Нет! — невысокий мужчина высоко машет руками перед лицом Перси. На его темно-коричневой коже нет морщин повсюду, кроме лба, который сморщен от страха и разочарования. — Прекрати это повторять! Ты проклянешь нас всех! Называйте это шотландской пьесой, как все мы, или как режиссер, я отстраню вас от следующего представления, клянусь Богом.
— Ты не посмеешь, — бросает вызов Перси, прежде чем крикнуть:
— Макбе...
Он внезапно ловит мой взгляд, и его голос резко прерывается.
— Видишь? Что я тебе говорил? Теперь ты потерял голос, и призрак Шекспира собирается убить нас всех одного за другим. Большое спасибо, Перси.
Но Перси больше не обращает на них внимания. Его бледная кожа приобрела болезненно-зеленый оттенок, и он медленно поворачивается на цыпочках, чтобы уйти со сцены.
— Эй! — кричит Деон. — Куда ты идешь? Хотя кого это волнует? Он пожнет то, что посеял, попомните мои слова.