Увядшая орхидея
Шрифт:
— Восемь, — отвечаю я. — Почему?
Сал останавливается, чтобы посмотреть в окно.
— Потому что именно столько времени ты нам обещана. — Мое сердце замирает, когда он оборачивается и смотрит на фреску. Я перевожу взгляд с Армани на Фаусто, и они оба улыбаются в ответ, но это не дружеская улыбка. Это вид улыбки, которую вы храните для своих врагов прямо перед тем, как избавиться от них.
— Десять лет назад лидеры шести самых могущественных мафий приняли участие в легендарной встрече, — продолжает Сал. — Там была Коза Ностра, представленная не кем иным, как печально известным
Есть что-то в том, как Сал выговаривает имя моего отца, от чего волосы на моем теле встают дыбом. Это то, как вы произносите чье-то имя, если вы его ненавидите, если вы желаете ему смерти, как будто его имя почти больно произносить.
Фаусто продолжает с того места, на котором остановился Сал.
— Доны из лондонской фирмы, бостонская ирландская мафия, российская «Братва» , мексиканский картель.
Вступает Армани.
— Твой отец, конечно же, был там как лидер нью-йоркской Коза Ностры, а последним присутствующим доном был наш отец, Джованни Моретти, дон чикагского отдела.
Мои конечности немеют. Папа время от времени говорил о Моретти и никогда не говорил ничего хорошего. Соперничество между Коза Ностры и Наряда уходит корнями в прошлое. Между ними нет любви, и вот я сижу за столом с людьми, которых папа назвал бы врагами.
— Я до сих пор не понимаю, почему я здесь. Наши семьи ненавидят друг друга с тех пор, как появился Наряд. Зачем сводить нас вместе сейчас?
Сал трет загривок на лице, затем скрещивает руки на груди.
— Нас не соединили, Валентина. Тебя дал нам твой отец в обмен на мир.
— Ну, я не останусь. — Я отодвигаю свое кресло и делаю прорыв к двери, ведущей в фойе, но Фаусто перехватывает меня.
Он хватает меня посередине, прежде чем врезаться спиной в стену. Одной рукой он сжимает мои запястья, и он прижимает их к моей голове, а другой рукой хватается за мой подбородок, заставляя меня смотреть на него. Как бы сильно я ни тянула, я не могу вырваться из его хватки.
— Ты наша, Валентина. — Его голос низкий и глубокий, грозное рычание. — Десять лет назад был заключен договор, выкованный кровью наших отцов. Такой кровный договор невозможно разорвать. То, что вы хотите, больше не имеет значения. То, что я хочу, то, что мы хотим, это то, что касается вас сейчас.
Одним быстрым движением Фаусто разворачивает меня и толкает обратно в кресло, его большие руки держат меня за плечи, чтобы я больше не могла встать.
Армани небрежно наблюдает со своего места напротив меня, в то время как Сал продолжает свою неустанное расхаживание.
— Договор был заключен, Валентина, — повторяет Сал, должно быть, в пятый раз. — Шесть дочерей были обменяны на мир, шесть браков, чтобы война между нами никогда больше не повторилась. Теперь ты принадлежишь Моретти, и однажды, под бдительным оком Бога, ты дашь обет быть нашей до самой смерти.
Мой разум шатается от всего этого.
— Это не кажется реальным. Почему он мне никогда не говорил? — Я вспоминаю последние десять лет, пытаясь увидеть, изменилось ли что-то, но ничего нет.
— Некоторые вещи лучше держать в секрете, — предлагает Армани. — Но мы? Мы всегда знали. Мы сами были детьми, когда наш дорогой старый папа сказал нам.
— А
Сал кивает.
— Да, у них теперь есть своя самка. Британка. Но ты? Ты просто ребенок. Избалованное маленькое отродье. Неудивительно, что ты не можешь взять себя в руки. Твоя грязная кровь Росси запятнала мою столовую.
Мой стресс и тревога уступают место сильному гневу.
— Извините меня? Я сидела здесь и слушала всю твою чушь. Ты говорил со мной свысока, командовал мной и даже причинил мне боль. — Я смотрю на Фаусто, и он высоко держит подбородок, гордясь тем, что он сделал. — Но я не буду сидеть здесь и позволять тебе оскорблять мою семью.
— Тогда встань, если нужно, но результат будет тот же, — кричит Сал, теряя самообладание. — Твоё присутствие нежелательно, но необходимо. Ты никогда не просила об этом, но и мы тоже. Я бы выбрал любую из этих девушек, любую, кроме тебя. Ваша семья - позор для всех итальянцев. Меня тошнит от мысли, что я должен жениться на тебе, а от мысли о твоей крови в моей семье у меня скручивает желудок. Я не хочу, чтобы ты была здесь, Валентина, но мой отец заключил договор, и независимо от того, что я чувствую, я доведу его до конца. Потому что мужчины Моретти — люди слова, в отличие от Росси. Вы все чертовы трусы.
Я не нахожу слов, мой мозг выравнивается. Никогда в жизни со мной так не разговаривали и не оскорбляли только за то, что я являюсь частью семьи, к которой у меня не было выбора. Слезы наворачиваются на глаза, и впервые с тех пор, как я здесь, я опускаю голову, не желая, чтобы они видели какую-либо слабость.
Сал выбегает из комнаты, дверь захлопывается за ним. Фаусто и Армани тоже не говорят мне ни слова, встают со своих стульев и выходят через ту же дверь, что и Сал.
Джозеф приходит забрать меня и уводит из комнаты. Я не обращаю внимания на коридоры, по которым мы идем, лестницы, по которым мы поднимаемся, или комнаты, которые мы проходим. Ничто не имеет значения в этот момент.
Наконец мы доходим до закрытой двери, и Джозеф проводит меня внутрь.
— Ты останешься здесь, если мне не скажут иначе. В шкафу есть одежда, а в ванной есть запасы. Тебя заберут утром. Спи спокойно, моя дорогая.
Дверь закрывается, и я падаю на землю скомканной грудой, позволяя эмоциям течь сквозь меня. Мои плечи трясутся, и по лицу текут слезы, когда я пытаюсь понять, что только что произошло и что все это значит. Несмотря на то, что я застряла в роскошной комнате в большом особняке, это похоже на тюрьму.
Моя жизнь, какой я ее знаю, закончилась, и я с ужасом смотрю, что будет дальше.
Глава двадцать
Фаусто
Армани в бешенстве и я тоже, хотя он первый это озвучил.
— Это, черт возьми, было необходимо?
Мы преследовали Сала через дом к заднему дворику, где крытый бар выходит на пустой бассейн, все еще закрытый на зиму. Он даже не злится на слова Фаусто, просто опрокидывает стакан виски и наливает себе еще.