Убийца теней
Шрифт:
"Ну, брат Лорк, - подумала Ярла, - может, я и сама еще из детства не вышла, а ты и подавно".
– Подумай чуть-чуть, зачем "все вот так". Людьми удобнее управлять, когда они все мыслят одинаково. Проще над ними власть удерживать, повиновения добиваться. А если они еще и так мыслят, что в головах постоянно - страх наказания и чувство вины, то и совсем просто. Плохого делать не надо, потому что накажут тебя за это. А виноват ты уже тем, что далекие твои предки мятежных духов послушали, навечно согрешили и провинились.
– Оно тоже порождает ларвов?
– Подобных тем, которые появляются от страха и тоски, призракам.
– Но послушай, Ярла... Нельзя же, чтобы люди совсем не боялись наказания за свои злые дела... Есть, конечно, стража и суд - но это не сдержит всех, тогда как страх наказания в будущей жизни...
– Тоже мало кого сдержит. Ты правильно сказал - у нас есть стража, суд и тюрьмы, виселицы и палачи, и святые братья, которые грозят вечными мучениями на Левом Берегу. Но темных помыслов и злых дел что-то меньше не становится, ты уж мне поверь. От всего этого усиливается только страх, который от блага далек так же, как ваш Левый Берег от Правого. Иногда страх помогает выживать, но еще никогда и никому он не помогал жить.
– Но как же тогда...
Взволнованный Лорк вскочил со стула. Он пытался закончить свой вопрос, но не мог найти нужных слов. Сейчас он и в самом деле напоминал не то потерявшегося ребенка, не то человека, который терпит крушение.
– Что - как же тогда? Жить?..
Лорк в ответ только растерянно моргал.
Ярла остановилась перед ним, скрестив на груди руки. Они были почти одного роста, одинаково высокие. Но казалось, что она смотрит на двухбережника немного свысока, эта гордая, сильная девушка с волосами цвета меди. Но потом она вздохнула, покачала головой и сама над собой усмехнулась.
– Чего ты от меня ждешь, кого я здесь перед тобой изображать должна? Новую веру взамен прежней тебе срочно выдумать, что ли? Оставь это проповедникам.
– Нет, но... что-то же есть у тебя, у таких как ты в жизни, должно быть, особенно у таких как ты... Во что-то же вы верите? Иначе... действительно непонятно, как жить...
– А если ни во что? Если вокруг один сплошной хаос, неизвестно для чего и зачем нужный, и люди обречены задыхаться в своих темных мыслях и плодить тени - ни для чего, ни за чем, без всяких причин?
– Я не верю, что так... и что... вы, сумеречные охотники, такие... что вы так думаете.
Даже не пытаясь сдержаться, Ярла громко рассмеялась. Над Лорком, а еще больше над собой. Чего она сильнее хотела - окончательно сбить его с толку, разрушить остатки его прежних взглядов - или услышать от него это "я не верю, что так"? Хотела разубедить его в чем-то, или - чтобы он в чем-то разубедил ее?
– Не смейся, Ярла, просто скажи, во что ты веришь...
– Это для тебя так важно?
Лорк молчал уселся. Иногда он тоже умел проявлять упрямство.
– Ладно, скажу, жалко что ли, - с намеренным
– В возможность добрых поступков не из страха наказания - вот во что я верю. В ответственность человека. Называй это свободой или несвободой - от слова смысл не меняется. Руку на живое создание мира поднимать нельзя не потому, что это плохо или за это накажет суд или кто-то еще, а потому что этому созданию будет больно так же как тебе, окажись ты на его месте. Вот. Это тебе говорит убийца, святой брат.
– Но ночных тварей, наверное, нельзя назвать созданиями мира...
– Правильно, - картинно кивнула Ярла, - дело моего оправдания я поручу тебе. А во что еще я верю... об этом не стану говорить. Вопросов о начале мира, его создателе, о том, что за пределами земной жизни нас ждет, и почему вообще живем мы, мне не задавай. Точных-то ответов все равно не знает никто, а я тем более. Есть один, который если не точными ответами, а рассуждениями своими с тобой поделился бы, да только где этот один...
Ярла осеклась, и Лорк тоже молчал. Оба понимали, кто этот "один". И новое упоминание о Талвеоне с новой силой обрушило на них всю безысходность положения: философ в тюрьме, ему грозят мучения и смерть. Чтобы как-то на другое разговор перевести, Ярла сказала:
– Я двухбережную веру совсем-то не ругаю. Мало такого в человеческой жизни, что полностью плохо или хорошо, во всем разное есть... Двухбережники ведь и о милосердии говорят, о том, что ближним помогать надо - и порадоваться можно, если кто этим наставлениям следует и взаправду помогает. Я лицемерия не люблю... Когда одним про милосердие вещают, а другим в подвалах руки выворачивают.
Ну вот, "перевела" разговор. Нет уж, не уйдешь от этой безысходности, не денешься никуда.
Лорк при последних словах Ярлы вздрогнул, и как будто испугался спросить, что она имеет в виду. Понял ли? Да как не понять... Даже если, с Талвеоном разговаривая, и не сообразил, что тот на допросе с пристрастием побывал, так все равно каждый двухбережный брат знает: к отступникам пытки применять дозволено. Для блага их душ, конечно. Чтобы отречения добиться и от власти злых духов спасти. Не иначе. И Лорк знает, всегда знал. Просто меньше думать об этом старался, или оправдания подыскивал - да не получалось... И отзывалась чужая боль в душе, потому что он-то не из тех, в ком она сладострастную тьму вызывает. А из тех, кто ее как свою собственную чувствует.
Так думала Ярла. А Лорк первую свою встречу с Талвеоном вспоминал. Как узник тогда на решетку навалился, ухватился за нее, чтобы не упасть. Да, видно, и держаться больно было - на пол сполз. Теперь понял Лорк, отчего это: палачи постарались.
– И другое еще есть, знаешь, - продолжала Ярла.
– Хуже, чем лицемерие. Есть такие, кто во всем правыми себя полагают, право на власть над жизнью других имеющими. Они без лицемерия верят, искренне... ни в чем не сомневаются. Вот таким никогда не будь, такое страшнее всего.