Тяжёлая вода
Шрифт:
Моряки повсюду одобрительно загудели и заскалились еще больше. Негритянка, как уже знал Джаг, своего вида совсем не стеснялась. Она лихо забросила рубаху в толпу. Кто-то ее поймал и напялил на себя. Сразу несколько рук потянулись к нему и разорвали рубаху, а тот остался, как и был до этого, голым по пояс, но не растерялся, выпятил грудь и показал в воздухе руками очертания титек, изображая поведение Сурбаллы, чем еще больше развеселил народ.
Сурбалла, тем временем, взяла из руки Джага его рубаху, натянула на себя, и прошлась
Джаг посмотрел на команду, пожал плечами и развел руки:
— Я уже понял, что с этой козой ничего не поделать!
Этим он вызвал новую волну веселья и одобрительного гула.
— Поэтому, — Джаг снова жестом призвал людей к тишине, — за твои дурные приличия, а именно — за их отсутствие, при всей команде и перед всем Морем Цепей, я нарекаю тебя Сурбалла Бесстыжая!
— ДА-А-А! — взревела толпа. — Слава Сурбалле Бесттыжей!
Джаг тоже поднял стакан:
— Слава Сурбалле Бесстыжей! — рявкнул он. — Пусть все киты великого моря трясутся в страхе от звука ее имени!
— Да! — голосили ниггеры, осушая свои кружки, — Слава ей!
— Слава мне! — отозвалась Сурбалла, в хитроватой ухмылке показывая белые зубы. Джаг в первый раз видел улыбку на ее лице, но ему казалось, что таким ее лицо и должно быть всегда. Задорным, лихим, с широкой выщербленой между передними зубами. А что касается ее тела — может ей и вправду не стоит носить так много одежды, как положено правилами корабля?..
Она резко подскочила к Джагу, и стукнула своей кружкой о его, после чего тут же повернулась к толпе, выпила все залпом и зашагала из круга, не оглядываясь.
Джаг посмотрел на команду и снова пожал плечами, показывая, что не понимает, что происходит. Моряки весело гоготали, поднимая стаканы за Сурбаллу, за капитана и за всех сразу. Буйное гуляние возобновилось, снова заиграли барабаны, со всех сторон слышался громкий смех.
***
Джаг чувствовал, что набрался достаточно, чтобы палуба начала уходить из под ног.
Да быть не может, думал он, пробираясь к своей каюте.
Я пью ром и грог с двенадцати лет! Не мог я так быстро растерять хватку…
Он ввалился в каюту не разбирая пути. В голове, не считая раздражающего гудения, было пусто.
От выпитого перед глазами все ходило ходуном, Джага сильно качало. Мотаясь на ходу и врезаясь в стены, он едва успел добраться до балкона, прежде чем струя рвоты вырвалась из его глотки. Несколько минут Джаг висел на перилах, сплевывая тянущиеся с губ густые слюни после каждого нового приступа рвоты.
Вот дела, думал он. Да как такое возможно? Неужто не пить мне больше? Раньше я выдувал по две бутылки один и еще мог ходить. Так что же меня так давит с пары кружек?
Он отошел от перил и нетвердой походкой направился в каюту, но не успел он пройти и двух шагов, как ноги подкосились. Джаг грохнулся на пол, не успев даже подставить руки.
— Да что же это такое?.. —
Не может быть. Черт возьми, не может быть!
Он пополз на четвереньках, но руки едва держали его. Поглядев на них, Джаг увидел, что они трясутся.
Руки не выдержали его веса и подломились в локтях. Джаг упал лицом в пол. Он захотел перевернуться, но тело не слушалось его. Он вдруг понял, что ему сделалось холодно. Дрожь прокатилась по спине и распространилась на все тело. Он знал, что с ним, но боялся себе признаться. Хотя страха он не чувствовал. Не было сил испытывать хоть какие то эмоции.
Лишь тупое понимание своей беспомощности и осознание, откуда она пришла, колотилось в голове тупой повторяющейся последовательностью слов.
Черт возьми.
Джаг с трудом поднял ослабшие руки и ощупал свое лицо. Оно горело огнем, а пальцы наоборот похолодели, и их прикосновения отдавались неприятным зудом.
Холодно. У меня лихорадка.
Все тело устало.
Устали и глаза. Взгляд сделался мутным, веки потяжелели.
Но наступившая темнота прервалась стуком.
Джаг попытался привстать на руках, протереть глаза. Ноги и руки не слушались его. И он дрожал всем телом.
Он не видел, но понял по звуку, что стучали в дверь.
Не было и мыслей о том, чтобы открыть или хоть что-то сказать. Джагу было совершенно наплевать. Он мечтал только согреться, хоть и исходил потом.
Подтягиваясь на слабых, словно не своих, руках, Джаг пополз как змея по полу в сторону койки. Он прополз под столом, цепляясь за выступы досок добрался до ложа и на бессильных руках еле поднялся, чтобы сразу свалиться на койку.
Глаза закрылись.
Но стук снова потревожил Джага.
Я брежу, — понял он. — Какая жалкая смерть.
И вновь стук. Настойчивый и громкий.
Это все мне мерещится, убеждал себя Джаг. Предсмертные стенания помутившегося рассудка. А если все же правда, то пусть думают, что я сплю. Утром они найдут мой холодный труп. Умер в своей кровати, в море, черт знает где. Пусть будет так.
— Подите прочь! Не сметь ко мне ломиться! — заорал он, что было сил.
Это далось ему ценой огромных усилий. Даже дышать было тяжело. Холодный воздух, который Джаг тяжело вдыхал, раздирал глотку и легкие.
Дайте мне умереть спокойно, гребаные ниггеры. Дайте же мне подохнуть.
Глаза смыкались, повергая Джага в темноту, и открывались снова. Кто-то звал его.
— Подите прочь! Никого не желаю видеть!
Сквозь полусон он слышал, как трясется от сильных ударов дверь.
Они ее ломают. Ради бога, разве это так трудно — дать мне просто спокойно подохнуть? Разве так трудно?
От холода Джаг сжался на койке, подтянув коленки к груди. Он уже не мог даже сказать что-то им. Жар быстро усиливался, отбирая у него последние силы.