Тьма моего сердца
Шрифт:
— Дик, лучше отложим это на завтра. Сейчас почти уже ночь.
— Под землей нет разницы, ночь или день… Вряд ли там сидит вампир. Мы с Вларом видели его сегодня у Червонного Бора. Иен, оставайся здесь и подожди меня. Если… ну, скажем, до полуночи не вернусь, можете идти меня спасать.
— Давай я тебя прямо сейчас спасу, — проворчал старый Дерек, — Кирпичом по затылку. Чтобы дурью не маялся.
Я еще какое-то время слышал его ворчание, пробираясь по темному тесному тоннелю, с факелом в одной руке и с кинжалом в другой,
По ногам подуло, пламечко факела затрепетало и легло плашмя. Еще десяток шагов — и я увидел впереди полукруг ночного неба, припорошенного звездами. Путь перегораживала железная решетка. Ее прутья, рыжие от ржавчины, каждый толщиной в палец, были смяты и раздвинуты как занавес. На выходе ждал еще один сюрприз — выбитая из железной рамы дверь, толстенная, окованная бронзовыми полосами, она лежала снаружи, придавив собой кусты и молодые деревца. В зарослях лещины, прямо напротив подземного хода, зияла порядочная прореха.
Я выбрался на склон оврага и огляделся. Кажется, я знаю, что это за овраг. Я находился в паре фарлонгов от тыльной стены замка, около Жабьего ручья, питающего наш ров.
Проклятый упырь. Я поглядел на кинжал в своей руке — лезвие словило звездный блик. Действует ли на него холодное железо? Или необходимо серебро?
Черта с два — серебро! Вспомнился пояс на черной одежде пришельца. Не знаю, что за металл, но с виду — именно что серебро. По барабану ему это серебро…
В другой моей руке на сосновой палке кувыркалось пламя.
— Огонь, — прошептал я, — Огонь тебя сожрет, тварь. И выплюнет твои обгорелые кости. А я засею ими леса и овраги, на них вырастут папоротник, серые вешенки и вороний глаз. И ты никогда, никогда, никогда не вернешься на эту землю.
Утром я отправил Рохара из Лиска и его команду плюс своих пятерых в Горелый Острог, очищать его от разбойников. А сам Острог велел спалить, ибо пока есть кубло, змеи в него всегда заберутся.
Оставшихся людей разделил на четыре части. Влар Дерек с восемью ребятами поехали на северо-восток, в сторону Раделя. Мирн Макарёк и пятеро его стражников — на север. А я с четырьмя моими парнями и двумя охотниками из Луховки — к Червонному Бору и дальше, на юго-восток. В крепости осталось двенадцать мужчин, считая Иена Дерека и конюших мальчишек.
Не доезжая Шалой Горки мы встретили на дороге всадника, везущего перед собой в седле бледную как смерть девицу лет пятнадцати.
— Господин кастелян! — обрадовался мужик, — Тебя, видать, сам Бог послал. Я ж к вам ехал, Вербенку мою показать…
У меня сердце упало.
— Живая?
— Живая, тока дышит едва. Ее упырь тяпнул, вишь, вот сюды, прям-таки в шейку.
Я подъехал вплотную.
— Вербена?
Девушка
— Зарен… — шепнула она, — Хочу домой… Домой. Здесь… ярко.
— Зарен — это я, — сказал мужик, — Вишь, господин кастелян, какие дела, малая-то моя… вот сюды прям-таки тяпнута. Прям-таки за ухом. Ента стервь под утро в окошко влезла, а что малая окошко незапертым оставила, так я спрашал ее, она ж молчит…
На бледной шее, в завитках рыжеватых волос я разглядел две бескровные ранки. Девушка закрыла глаза. Я почти не видел ее дыхания.
— Вербена. Вербена, очнись.
— Малая, тебя господин кастелян спрашивает, глазки-то открой, а, малыша моя?
— Да, — отозвалась девушка, не поднимая век.
— Вербена, я знаю, кто к тебе приходил. Такой высокий красавец, белокожий, черноволосый. Одет как лорд. Я прав?
— Да…
— Зачем ты оставила окно открытым? Ты ждала его?
— Да… — совсем умирающим голосом.
Она понимает что я спрашиваю, или просто повторяет свое "да" чтобы отвязался?
— Вербена, он тебе угрожал? Ты боялась его?
— Нет…
— Нет? Не боялась?
Рыжие ресницы дрогнули, она моргнула и снова закрыла глаза.
— Сперва… испугалась. Потом… нет. Он… такой… ласковый…
Здрасте-пожалуйста, он еще и ласковый. Именно этого нам не хватало. Чтоб все окрестные девки толпами сбежались на такого ласкового.
— Зарен, — сказал я, — ты кто ей, брат?
— Не, — ухмыльнулся рыжий детина, — Дядька. Сеструха моя уж пять годков как в земле лежит, ребятишек ее я к себе забрал, своих-то у нас с бабой нетути. Жалко ведь малую, а то как эта стервь заново вернется и совсем ее заест? Вербенка-то страсть как на сеструху похожа, такая же дура, прости Господи, жаль ее очень…
— Поезжай в Снегири, Зарен, — велел я, — Скажи управляющему что я тебя послал. Пусть о девочке позаботится. Пусть ей дадут красного вина и печени обжаренной, и побольше. И запрут как следует. И окно пусть запрут. Поезжай.
— Боженька, да благословит тебя, господин кастелян! Благодетель ты наш! Век не забуду!
Мы ехали дальше.
Ах ты паскудец ласковый. Значит, под утро ты здесь шарился, к девушке в окошко лазал. Ну, держись, доберусь до тебя. И так тебя так приласкаю, жарко станет.
Жарко станет.
Я зажмурился, и перед глазами полыхнуло пламя.
Через четыре дня нам пришлось вернуться с пустыми руками, если не считать обнаруженной на болотах охотничьей хижины, в которой недавно кто-то жил. Судя по тому как собаки скулили и поджимали хвосты, жил в ней именно тот, кого мы искали. Но очаг (Очаг! Он грелся у огня, этот упырь, подумать только!) давно остыл и следы, если они и были, затянула трясина. Мы вернулись в деревню, а там уже ждал нас гонец из Снегирей.