Тьма моего сердца

Кузнецова Ярослава

Людям с этого страшненько стало. Лес-то он тут, рядом, сразу за забором. А в лесу нечисть. А на север от нас — Рубеж Полуночи, где нечисти этой не в пример больше, а на востоке — хребет Кадакарский, где нечисть просто кишмя кишит.

Теперь все на ночь запираются, лучину жгут и до свету носа не высовывают. Правильно делают. Пуганые они у меня, ученые.

Месяц меня не было — и на тебе. Новости. Упыри какие-то, разбойники. Ну, как разбойники образуются, я уже знаю — с медных рудников лорда Маренга сбегает пара-тройка каторжан, к ним тут же прибивается десяток-полтора местных бездельников, и пожалуйста — готова банда. А вот упыри — это что-то новое.

Людей

у меня мало. А теперь и Энери пропал… провались оно все к идолам!

— Упыря видели, — сказал Мирн Макарёк. — Два раза видели. Один раз ночью, другой раз — средь белого дня.

— Упыри, — перебил я, — средь белого дня не шастают.

— Этот шастает. Волос у него черный, одежа черная, а сам белый как молоко снятое. Страсть, говорят. Верхом разъезжает на черном коне. Оружия нет. Или не заметили.

— Да это северянин к нам какой-нибудь приблудился. Они все чернявые.

Я, правда, тоже чернявый… но я-то родом с юга, смуглый, а у северян кожа светлая, и, частенько бывает, с таким оттенком землистым, словно они из подземелья вылезли.

— Нет, — Мирн патлатой головой помотал, — Чего северянину по кустам шарахаться? Северянин к жилью бы вышел. А этот по лесам шарится. Прячется. Вынюхивает. Упырь и есть. Это он уволок нашего Анна. И кровищу по полу расплескал.

Мало ли зачем северянину по кустам шарахаться, подумал я. Может у него причины на то есть. Вот у меня были причины в глушь болотную забраться, и у Энери были причины лавенжью свою мордашку шрамами уродовать. Нам, конечно, до найфрагирских разборок дела нет, однако надо бы этого чернявого отловить, пока он к лихим ребятам не прибился. Да и со смертями этими странными разобраться. Может, действительно, нечисть какая повадилась…

Обыск ничего не дал. Анарен пропал бесследно. Что вкупе с пятнами крови наводило на мысли отчаянные: слишком все это попахивало мистикой, а как бороться с этой самой мистикой мне невдомек было. От людей моих толку немного — они уже уверились, что это упырь. А упыря требуется как можно скорее схватить, пока он тут всех не слопал, и сжечь, и непременно днем. С упырями я еще не сталкивался, но сказок наслушался предостаточно. В Кадакаре, говорят, твари эти водятся. По воздуху, говорят, летают, паскудцы.

Вместе с Мирном Макарьком и Вларом Дереком мы за день объездили четыре деревни. Я с головой ушел в насущные дела, только чтобы не думать. Потому что думалось всякое…

Хотели посмотреть на могилки Борга-Бондаря и девушки-красавицы, но выяснилось, что тех уже выкопали и сожгли, еще третьего дня. Очевидцы оказались не многим лучше — девятилетняя девочка и в стельку пьяный лесоруб из новых переселенцев.

Парня облили водой и растерли ему уши, но добились только невнятной ахинеи о том, как он в пятницу, поздно вечером, шел из трактира тропою долгой и извилистой, явно в поисках приключений. На кои и нарвался в лице какого-то голого чужака, всего из себя светящегося и с вот такенными зубищами, и только полезная привычка закусывать чесноком спасла парню жизнь. В отместку упырь схватил его за грудки, поднял и приложил об стену. То, что голый чужак сделал это одной рукой, поразило лесоруба до глубины души, хотя на мой взгляд пьянчужку можно было и щелчком с ног сбить. Поэтому с той пятницы он пьет не просыхая и за кружку пива рассказывает всем желающим про голого упыря, который в ночи охотится на лесорубов, расшвыривает их по улицам одной левой, а потом улетает во тьму на перепончатых крылах. Намек про кружку я пропустил мимо ушей, а то к крылам добавились бы рога и копыта. Насторожило меня только одно —

утром в субботу не добудились девушки-красавицы. Но это все-таки могло быть совпадением.

Девочку, видевшую чужака, мы нашли в самой дальней деревне. Она и ее маленький братишка хвостами таскались за матерью и со двора выходить боялись. Когда я начал их расспрашивать, мальчонка разревелся. Девочка была слеплена из материала покрепче.

— Мы за малиной ходили, господин, на Котову Падь. Возвращались уже к вечеру. А там, когда из ельника выйдешь, надо через поле пройти, чтоб к дороге… ну, мы вышли, до гривки дошли и сели отдохнуть малехо…

— Что такое "гривка", дитя?

— Ну, лесочек такой узенький на взгорке, посередь поля… Сели мы, а Волчик, это пес наш, вдруг уши настропалил и обратно на ельник смотрит. А потом как заскулит, как хвост подожмет, и в кусты, задом, задом… Ну, тут мы его и увидали.

— Чужака?

— Упыря, господин! Он по краю леса ехал, по тени. Мы с малым сперва не поняли, едет себе человек, один, лошадь у него чернющая, сам одет как барин, плащ у него так и лоснится, мехом отороченный, на голове капюшон, и лица не видать. А потом он на солнце выехал.

— Упырь?

— Ну да! Выехал на поле, остановился и на нас поглядел. Мы с малым в траве сидели, но он нас все равно увидел. Сквозь траву и сквозь кусты. Такая жуть, господин! Волчик удрал, а малой так напугался, что обезножел, я его еле доволокла на себе. Корзинки побросали, господин, налегке убегли. Еле спаслись.

— Так он нападал на вас?

Девочка озадачилась.

— Ну… он в нашу сторону ехал. К нам прямиком. Сцапал бы, но я убегла и малого уволокла. Говорят, он в Луховке девицу одну загрыз. Такой загрызет! Мы теперь дома сидим, не выходим. Страшно, господин, он ведь где-то по округе рыщет, чтоб ему провалиться, чтоб ему провалиться, чтоб ему провалиться, тьфу, тьфу, тьфу!

— Хочешь сказать, ты убежала от всадника, да еще с братом на закорках?

К чести моей собеседницы, она призадумалась. Почесала конопатый нос. Потом руками развела.

— Видать, убежала, господин. Раз упырь нас не сцапал.

— С чего ты взяла, дитя, что это упырь? Я думаю, это найл-северянин, путник мимоезжий.

— Мамка так тоже говорит. Так ты его не видал. А как увидал, сразу понял бы, что упырь.

— Да почему же упырь?

— Потому что жуткий. Черный. Жуткий. Страшный. Как увидишь, так сразу поймешь.

— Ты лицо его видела?

— Ну… плохо под капюшоном видно-то… Бледное у него лицо, как пепел бледное. Глаза как дырья черные. Страшенный!

Больше я из нее ничего не выжал. Оружия она не заметила, но это не значит, что его не было, под плащом-то. Одет, судя по всему, богато, верхом, но без поклажи и без спутников. Беглец из Найфрагира? Может, правда, упырь? Но ведь "выехал под солнце"…

Домой мы вернулись затемно.

В комнате у Анарена горел огонь, и я понесся прямо туда, с колотящимся в глупой надежде сердцем. Но увы, это оказался всего лишь мой управляющий, Иен Дерек, который разбирал немногие пожитки Принца-Звезды. Я увидел на столе маленькую арфу из черного дерева с истершимся от старости лаком, пакет с запасными струнами, стопку одежды, серый суконный плащ на шелковой подкладке, пояс с перевязью и кинжалом, отдельно — видавший виды меч и несколько потрепанных книг. Кровавые пятна затерли, постель заправили, завявший букет вынесли, комната сделалась чиста, аккуратна и совершенно лишена дыхания жизни. Иен листал одну из книг, подслеповато щурясь и водя по строкам пальцем.