Тьма моего сердца
Шрифт:
— Ты мне про упыря рассказывай, а не про кобылу его. Где вы видели упыря?
— Да у Калинова ручья, эт` самое. Мы у мельницы заночевали, а мельников пацан нас на упыря и навел. Скорее, говорит, там черный господин к ручью спустился, лошадь напоить. У него еще девка в седле, вся белая. Ну, мы — туда, эт` самое, на полпути видим — и впрямь, от берега поднимается, и девка перед им в седле. Вон та самая девка.
Мирн кивнул на мертвое тело, так оставшееся лежать посередь двора под бдительным присмотром кухонных ребятишек. Те сидели на земле, сбившись кучкой, на приличном расстоянии от трупа и зачарованно смотрели на него глазами маленьких зверьков. Наверное ждали, что мертвая вот-вот поднимется, завоет
Далеко, заглушенные дверьми и стенами, слышались рыдания. И где-то за кузней, чуя беду, скулила собака.
Примчался Тави с кувшином отличной Дерековской медовухи, я кивнул Макарьку — вперед, мол, поправляйся. Некоторое время тот гулко глотал, заливая себе бороду и грудь пенистой оранжевой жидкостью. Но скоро я отобрал посудину — незачем, чтоб ему через пустой живот в голову ударило.
— Ну, — подтолкнул я, — Девка в седле. Дальше что?
— Ну что? Мы покричали, мол, стой, стой! Он — тикать, конечно, мы — за ним. Сперва думали — догоним, их же двое в седле, но коняка-то у него просто зверь, ёк-макарек, бесово семя, глядим — уходит. А нас только и хватало — к лесу его не подпускать. Ну потом смекнул я — там дальше через лес просека до большой поляны, а поляна-то одним краем к обрыву выходит. Кричу я, эт` самое, парням — лошадок малость придержать, чтоб упырь еще вперед вырвался и на просеку свернул. Ну что ты думаешь — свернул, как лапочка, эт` самое!
— Ишь ты, — оценил я, — Молодец ты у нас, догадливый. Ну и как, загнали его на обрыв?
— Да загнали, — Мирн опять помрачнел, — Толку-то… Кады понял он что дальше пути нет, коняку свою осадил, встал на краю и ждет, а я смотрю — у его ни меча, ни ножа, тока девка эта к груди ему привалилась и даже улыбается вроде как. Ну, думаю, щасс мы тебя, эт` самое, тепленького… Ага, держи карман. Сперва лошадки наши ерепениться начали — не идут ни в какую, и хоть ты их ругательски ругай, хоть ты их в кровь лупи — пляшут на месте, а вперед — ну никак.
От ворот через двор к нам спешил Влар. Рукава у него были закатаны, в буйных кудрях белели щепки.
— Костер готов, Дик.
— Хорошо. Берите тело и приступайте. Что там с ним надо делать?
— Кол ей надоть в грудь забить, — заявил Мирн, — Осиновый. Чтоб уж наверняка.
— О, Господи! — обалдел я, — Кол-то зачем?
— Чтоб эт` самое, не встала.
— Да как она встанет, если сгорит?
— Чтоб с костра не встала.
Влар посмотрел на меня своими прекрасными коровьими глазами и неожиданно поддержал дикое Мирново предложение.
— Надо бы, — сказал он, — Людям спокойней будет.
— О, небо! — я махнул рукой, — Ну идите, вырезайте кол. Можете для пущей уверенности чеснока ей в рот напихать, насыпать рябины за пазуху, а в пятки воткнуть по стальной игле…
Я осекся, увидев нехороший интерес у ребят в глазах.
— Про иглы я не знал, — Влар задумчиво запустил пятерню в шевелюру.
Про иглы я сам только что придумал. У нас, на юге, иглы втыкали в притолку, чтобы нечистая сила не могла войти в дом.
— Все, — разозлился я, — Проваливай, займись делом. Мне все равно как вы будете ее палить, только избавьте меня от подробностей. Продолжай, Мирн. Ты говорил что лошади заупрямились.
— Ну да, — он с вожделением посмотрел на кувшин у меня в руках и вздохнул, — Заупрямились. Ну мы слезли, лошадок оставили Криворукому, а сами упыря этого окружили — и пошли полукольцо сжимать. У Тири и у Зеба Носатого луки, у нас с Занозой — топоры, у Куроеда — дубинка тяжелая.
Я смотрел, как Влар, Лютор и один из Рохаровых разбойников волокут бедную Вербенку на плаще к воротам. Детвора увязалась за ними.
— Ну, сжимаем мы полукольцо… Сжимаем…
— Ну, сжимаете. Дальше-то что?
— Мамка моя женщина… веришь, командир, я как та лошадь,
Я прикрыл глаза. Да. Помню. Черная душная жуть, всепроникающая словно запах, она растекается в воздухе, смешиваясь с ним, как отрава смешивается с вином, и плоть человеческая не преграда ей — до нутра достанет, до сердца, до закоулочков души…
— Я знаю, о чем ты говоришь. Я видел упыря, Мирн.
— Ааа… ну… вот. Эт` самое. Луки-то у нас есть. Вот я ему и кричу, черту етому лютому, кричу, мол, девчонку бросай и сдавайся! Тебе, кричу, три стрелы в глаз смотрят. И все равно эдак потихоньку подхожу, хотя сердце в пятки провалилось и там щекотится… И Заноза, смотрю, к ему с другой стороны тож подбирается, хоть рожа у его вся мокрая от поту. Храбрый он парень был, Заноза… Он чо надумал — упырьеву кобылу за повод ухватить. Ну и ухватил, эт` самое. А кобыла — на дыбы, заплясала прям на самом краю, и башкой как мотнет! — Макарёк оскалился страшно и тоже замотал башкой. Я сунул ему в руки кувшин, и некоторое время Мирн только гыкал. — Фууу… — он вытер рукавом шерсть вокруг рта, — Ну чо, ёк макарек, улетел наш Заноза в голубое небо. Тут у Зеба крышку сорвало, спустил он стрелу — та аккурат вдоль виска упырю прошла, тока кожу царапнула, да капюшон с головы сорвала. Ну вот чтоб ему на четверть пальца правее! Тут упырь девку швырнул — прямиком мне на голову, и девкой меня наземь опрокинул. Ну и видел я тока — как кобыла его черная через нас с девкой скакнула. Потом парни говорили что пустили ему в спину по стреле — Тири вон клянется что попал — можа и попал, бес его знает. Не нашли мы ни стрелы, ни крови.
— А девчонка мертвая уже была?
— Да не, какое, она потом уже померла. Сперва ревела и вырывалась, и бормотала чего-то, не поймешь чего, то ли со страху чокнулась, то ли дурочка от рожденья попалась. Я ее спрашиваю "чья ты?", а она мне — "господина", говорит. "Какого, говорю, господина?" "Господина полуночи" — отвечает.
За Вербенку Мирн говорил тоненьким голосом, и я опять вспомнил: "Он… такой… ласковый…"
Ах ты паскудец. Господин полуночи. Упырь ты или колдун — три-четыре фута железа в живот на всех действуют одинаково. И уж кому-кому, а тебе вбить осиновый кол в грудь я не побрезгую.
— Мы ее в плащ завернули и связали поясом, чтоб не рвалась. Пока Колля вытаскивали, она под кустом лежала, Тири ее сторожил. Вроде как заснула, эт` самое. А домой поехали — я ее к себе в седло взял. Ну спит и спит, думаю, и ладно. А потом гляжу — а она уж эт`самое… холодная вся. Ну тут мы и припустили во весь дух, чтоб до закату успеть…
— Молодцы, — сказал я, — Успели. Пойдем, там, наверное, все уже готово.
Все было готово и у ворот мы столкнулись с Тави, которого Рохар послал за нами.
— Уже факелы зажгли! — он возбужденно подпрыгивал, черные волосы плеточками хлестали его по плечам, — Лила масло принесла! Два кувшина! Она спрашивает — может, еще нужно?
— Пойдем, Тавени. — я взял его за локоть.
— Зеб говорит, упырь только девок грызет, а Корт Дебелый говорит, что ентой твари кого попало подавай, всех сожрет, Леолилка хнычет и боится, а мамка говорит — это вообще не упырь!
Костер сложили на открытом месте, между дорогой и берегом озера. Поперек пары больших бревен положили десяток поменьше, под бревна насыпали щепы и веток, а поверх набросали резаный лапник. Лапник застелили плащом, на плащ положили несчастную Вербенку. По белому полотну платья расплылись темные пятна, юбка облепила бедра. Я поморщился — кто-то особо старательный щедро облил тело маслом. На груди у нее, под полупрозрачной от масла тканью чернело что-то бесформенное — я не сразу вспомнил про рябину. Невольно посмотрел на ноги — босая. Неужели иглы в пятки воткнули?