Тьма моего сердца

Кузнецова Ярослава

Но с меня и взятки гладки, сказал Король-Ворон. С Раделя тоже. Что стар, что млад, сказал Король-Ворон, один не признал изменника по молодой беспечности, второй — по старческой немощи.

А вот сам Ворон Энери узнал. И чуть не рассек его пополам в поединке. А потом потащил меня к себе в Химеру, вручил сереброволосого мальчишку и велел отвезти отцу.

Анарену. Энери-Звезде, наставившему ему рога.

Примет ли Верховный король в Катандеране мятежного сына? Да еще с внуком-бастардом? Вряд ли. Вряд ли… Пять лет войны, когда вся страна перегрызлась насмерть, мало помогают укреплению родственных чувств.

Ну,

это не мне решать. Пусть решают высшие лорды, совет, короли — а мы с Раделем люди маленькие. Мы как сидели в лесах, так в лесах и останемся. Мы вон даже великих мира сего в глаза не признаем. Одичали совсем.

— Дикени.

Он похлопал здоровой рукой по постели, я подошел и сел.

— Ты теперь тоже… изменник, — он все еще тяжело дышал. — И Радель твой.

— Радель ничего не знает.

— Но у него же…

— Бастард Короля-Ворона.

— Ясно. А сам Ворон?

— А кому придет в голову обвинять в измене короля Найфрагира?

— Так или иначе.

— Анн, не надо о нем беспокоиться.

— Энери, — мягко поправил Лавенг, — Меня зовут Энери. Мне осточертело это прозвище.

— Извини. Я хочу сказать, Ворон не беспомощен.

— Он — да. А ты — нет. Ты укрыватель.

Я встал.

— Ну, вот тебе еще один изменник за компанию. Чтобы не скучно было. Выздоравливай. Я пошел спать.

Анарен Лавенг вздохнул и прикрыл ладонью глаза. Я еще посмотрел на него — на руку его, когда-то аристократично-тонкую, а теперь превратившуюся в прозрачную костлявую лапку, обмотанную узлами вен, на перстенек из белой платины, который он раньше носил на мизинце, а теперь переместил на указательный, на едва зажившую ссадину под скулой — и когда успел оцарапаться? — на длинную как у подростка шею, на перечеркнутые бинтами ключицы. На веер сияющих волос, широко рассыпанных по подушке и ничуть не потускневших от болезни.

Что-то не так.

Что-то изменилось. Я ощущал преграду между нами, стеклянную стену, невидимую, но несомненную. Я был здесь — а он там.

Но размышлять об этом у меня не было ни желания, ни сил. Я мчался сломя голову, откровенно страшась не застать Анна в живых. Теперь я хочу спать. Думать буду потом.

Отстаньте от меня.

Я зевнул, чуть не своротив себе челюсть, потер лицо и повернулся, чтобы уходить.

— Дик, — шепот Энери поймал меня у двери. — Дик. Ты не сказал, как его зовут.

Наконец-то вспомнил, любящий родитель.

— Король-Ворон назвал его Эрао. Но твоя сестра дала ему твое имя. Его зовут Анарен. Энери Эрао, вот как его зовут.

— Я добьюсь, чтобы отец узаконил его. Он Лавенг, не кто-нибудь. Побольше Лавенг, чем любой другой.

— У короля есть наследник, знаешь ли.

— Я добьюсь его признания.

— Вряд ли, Энери. Ты и без меня все прекрасно понимаешь.

— Тогда мне придется самому это сделать.

Анарен убрал руку с глаз, охватив ладонью узкое свое лицо. Он смотрел на меня, и глаза его были как две серебряные монеты. Ладонь закрывала рот, но сказанного не воротишь. Он и не собирался отказываться от своих слов.

Узаконить бастарда королевской крови может только сам король.

Я перевел взгляд на потолок, на темные вощеные балки, на провалы тени, на паутину в углах. Во дворе лаяла собака.

— Ты пойдешь со мной, Дикон Морено? Я сделаю тебя рыцарем. Я сделаю тебя высоким лордом. Я отдам тебе Этарн и Элейр.

— Иди

в задницу со своим лордством, Энери. — сказал я устало. — В гробу я видел твой Элейр. Спокойной ночи.

— Сейчас чуть заполдень, балда, — Анарен Лавенг еле слышно засмеялся. — Катись в койку, ты ничего не соображаешь.

И я ушел.

Я и представить себе не мог, что вижу Энери в последний раз.

* * *

— Только эти следы и есть, — сказал старый Дерек, мой управляющий, — А больше ничего. Как сквозь землю…

— Это кровь. — Мирн Макарёк, стоя на четвереньках, поковырял ногтем пятна на полу.

Я и без него видел, что это кровь. Завялившаяся, засохшая. Пролитая на пол не меньше четверти назад.

Ночью.

Когда я спал. Дрых без задних ног.

В остальном комната выглядела так, словно Энери встал с постели и вышел за дверь. Дверь была открыта, но, как я уже говорил, ее и не запирали. В замке ночью находились человек сорок, и любой мог…

Смятая постель пуста и крови на ней нет, одеяло откинуто. Никаких следов борьбы. Только вот эти кровавые пятна.

Тоже странные. Будто кровь не из раны натекла, а из чашки выплеснулась.

В коридоре голосили женщины. Энери у нас любили — еще бы, такой пригожий, учтивый, ласковый, песни поет… А за окном, во дворе лаяла собака. Не кормят ее, что ли?

Окно. Окно тоже приотворено, прикрыто шторой. Кувшин с букетом сдвинут к раме, золотая розга замусорила подоконник. Я высунулся наружу и оглядел кладку стены. Не меньше пятнадцати ярдов высоты, забраться может разве только какой-нибудь невероятно ловкий скалолаз или ледяной горец. Но перед этим нужно ему крепостную стену преодолеть или ворота запертые.

Кто-то вошел ночью в эту комнату и похитил Анарена Лавенга. Может, убил его и унес тело.

Кто-то.

Кто-то оставил Энери Эрао без отца, меня без друга, а короля в Катандеране — без соперника.

Может быть, дело как раз в этом? Днем человек говорит крамольные речи, ночью исчезает бесследно, если не считать нескольких кровавых пятен на полу. Окстись, Дикон Морено. Большим пальцем обмахнись, если чертовщина мерещится.

— Мирн.

— Да, командир?

— Обыскать замок. Сверху донизу. Пристройки тоже. Пошли Барсука и Рафа в деревни, пусть поднимают людей. Прочесать окрестности.

— Да, командир.

— Потом вернешься и доложишь мне, что тут у вас в мое отсутствие происходило. Иен, — я обернулся к управляющему, — а ты отпиши Раделю, пусть проверит у себя.

С нашего друга станется рвануть сломя голову на встречу с сыном. Правда, он с кровати подняться без посторонней помощи не мог, куда ему сломя голову нестись.

Не знаю.

Не знаю…

* * *

А происходило у них многое.

В Горелом Остроге снова завелись лихие ребята, давно пора по бревнышку раскатать этот Горелый Острог, все руки не доходили, теперь вот заново всякую шушеру из норы выковыривать… Чудь болотная пошаливает опять, скотину крадет, дети в лес бояться ходить. А в ближней деревне — две смерти. Молоденькая девушка, красавица, померла ни с того ни с сего. Утром не проснулась. И четыре дня спустя Борга-Бондаря из-за поленницы выволокли — то ли он там с пьяных глаз от жены прятался, то ли случайно завалился, неизвестно. Только достали его уже холодного — а так ни ран, ни переломов, никаких следов.