Таннер
Шрифт:
– Мне нравится, что твоя семья сегодня не работает.
– Никогда не работала. И никогда не будет. Четвертое июля, День благодарения и Рождество. Это семейные праздники Стюартов.
– Я тихо посмеиваюсь, но выходит печально.
– Моя мама часто так говорила.
– Как познакомились твои родители?
– Мама была родом из Орегона, - говорю я ей.
– Приехала сюда как-то летом, чтобы заработать денег.
– Как и я, - подмечает она.
– Ага.
– А что потом?
– Влюбилась в моего отца и осталась.
– И родила шестерых, - улыбается мне она.
–
Я пожимаю плечами.
– Не знаю. Жаль, что я не могу ее спросить.
– Что она изучала?
Я потираю лоб.
– По-моему, английский. Но она бросила учебу. Закончила только первый курс колледжа, когда приехала сюда. Так и не вернулась домой. Забеременела Хантером и осталась.
– Боже, это так романтично.
– Ты так думаешь?
Она бросает на меня взгляд.
– Таннер, это безумно романтично. Возможно, это даже более подходящее определение.
Я ухмыляюсь ей, скользя рукой по ее заднице и сжимая ее.
– Мне нравится, когда вы употребляете громкие слова, профессор Кэбот.
– Заткнись, Таннер, - нахально бросает она, вскакивая с кровати и вытягивая руки над головой. Она такая обнаженная, расслабленная и красивая, что я запечатлеваю ее образ в своей памяти, хотя потом мне будет больно его воскрешать.
– Возвращайся в постель, - говорю я, хотя нам нужно вставать, если мы хотим успеть в город к детскому параду.
– Нет, - отвечает она, улыбаясь мне. Ее грудь порозовела от моей бороды, соски все еще алели от моих губ... При виде следов наших занятий любовью на ее теле у меня снова встает.
– Давай же.
– Забудь об этом. Я не собираюсь пропускать лучшее празднование Четвертого июля в Америке, - заявляет она, стоя в дверях ванной.
– Я приму душ, потом ты, а потом мы оба оденемся.
– Жестокая женщина, - бормочу я.
Она подмигивает мне и исчезает. Мгновение спустя включается душ. Я снова ложусь на кровать и поднимаю взгляд на ярко-голубое небо. Я счастлив. Боже, она делает меня таким счастливым. Наверное, именно так чувствовал себя тем летом мой отец — охваченный новизной любви и опьяненный ее возможностями. Как ему удалось уговорить мою маму остаться? Надо будет как-нибудь спросить его.
Ха. Я перевожу взгляд, затем прищуриваюсь. Окно в крыше поцарапано? Но оно ведь стеклянное.
Я встаю на кровать, чтобы получше рассмотреть, и, надо же, так оно и есть. Оно довольно сильно исцарапано. Дерьмо. Должно быть, ветка упала на крышу и поцарапала окно. Мне нужно будет придумать, как его отполировать.
Раз уж я встал, натягиваю боксеры и беру на кухне чашку, готовлю кофе в том числе и для МакКенны. Она пьет его со сливками, без сахара.
– Твоя очередь!
– зовет она из спальни.
По пути в душ я подаю ей кофе, целую ее блестящий носик и поражаюсь тому, как сильно я люблю нашу совместную семейную жизнь.
Вот бы только это не заканчивалось.
И тут я вспоминаю кое-что, от чего чуть не замираю на полпути. В субботу, когда мы ехали к круизному
Когда я включаю душ, позволяя теплой воде приласкать мою кожу, я снова и снова прокручиваю в голове эти слова. Что, если бы ее Мими можно было каким-то образом перевезти на Аляску? Ведь за человеком с болезнью Альцгеймера можно ухаживать и здесь, а не в Якиме, верно? Не говоря уже о том, что у МакКенны, похоже, нет прочных связей со штатом Вашингтон, а с Аляской она, судя по всему, эти связи налаживает.
Убежденный, что, возможно, наткнулся на что-то стоящее, я мою голову, намыливаю задницу и решаю заглянуть в центры по уходу за людьми с потерей памяти на юго-востоке Аляски.
***
Четвертого июля семья Стюартов не работает, но все остальные заведения в Скагуэйе сегодня срывают куш, а МакКенна работает барменом еще два часа сверхурочно. Я заеду за ней перед фейерверком в десять.
Но в течение следующих двух часов мы можем наслаждаться праздником вместе.
Мы добираемся до города как раз вовремя, чтобы успеть на оба парада, затем направляемся к пешеходному мосту у аэропорта, где МакКенна тормозит нас на секунду, чтобы посмотреть на лосося. Затем мы переправляемся через реку, держа путь в Бухту Контрабандистов на ежегодные соревнования по метанию топора. Мы с братьями участвуем в нем каждый год, и время от времени кто-то из нас даже выигрывает.
МакКенна находит моих сестер, стоящих в сторонке, когда я присоединяюсь к Хантеру и Сойеру за столом для регистрации. Хантер на два года старше меня и профан в колке бревен, так что я должен его победить. Но Сойер, который на десять лет младше меня, уже снял рубашку, и парень выглядит как чертов качок. Черт, я даже немного завидую.
– Черт, Сойер! Чем ты питался?
Он ухмыляется, выпячивая грудь, ему всего двадцать лет, но он безумно самоуверен.
– Ха! Уже не ребенок, да?
– Для меня ты всегда будешь ребенком, - говорю я, взъерошивая его волосы, прежде чем снять свою рубашку и завязать фланелевые рукава на талии.
Я смотрю на МакКенну с сестрами, и мое сердце бьется быстрее. Она выделяется — невысокая и темноволосая, в окружении моих почти двухметровых голубоглазых сестер-блондинок, но мне нравится, что она выглядит по-другому. Ее легко найти. Ее невозможно не заметить. И, по крайней мере, на данный момент, она вся моя.
– Таннер Стюарт, - зовет меня мисс Клируотер, моя учительница во втором классе, - у меня по-твоему весь день впереди?
– Нет, мэм, - отвечаю я.
– С вас тридцать долларов за один вход, молодой человек.
Я достаю из бумажника пятидесятидолларовую купюру.
– Сдачу оставьте себе.
– Большое спасибо, - говорит она.
Половина вступительных взносов будет передана победителю в качестве приза, а другая половина пойдет Традиционному совету Скагуэйя, местной организации, которая предоставляет услуги коренным жителям.
Она вручает мне распечатанный номер и булавку, и я прикалываю бумажку к джинсам, а затем направляюсь к трибунам, чтобы сесть рядом с братьями.