Танцовщица

Андрес Кэти

Она не дышала? Нет, дышала. Поверхностно, с трудом, словно воздух застревал в горле.

«Сахар…» — всплыло в памяти ее последнее слово. И просьба о соке.

Мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно сопоставил факты. Холодный пот. Потеря сознания. Просьба о сладком. Пустой холодильник.

Диабет.

Черт!

Я рванул пакет. Виноградный сок. Я сорвал крышку, расплескивая липкую жижу на свой дорогой костюм.

— Давай, пей, — я приподнял ее голову, пытаясь влить

сок в рот.

Зубы были сжаты. Она не могла глотать.

— Не смей умирать, слышишь?! — зарычал я, чувствуя, как паника начинает подступать к горлу. — Ты мне должна свадьбу, стерва! Ты не сдохнешь здесь!

Я разжал ее челюсти пальцами и влил небольшую порцию сока. Она закашлялась, сок потек по подбородку, по шее.

— Глотай!

Еще порция.

Я массировал ей горло, заставляя рефлексы сработать. Снова кашель. Слабый, хриплый, но это был звук жизни.

Я отбросил пакет с соком и схватил шоколадный батончик. Разорвал обертку зубами, отломил кусок и сунул ей в рот, растирая шоколад по деснам. Глюкоза впитывается через слизистую. Быстрее, быстрее.

Прошла минута. Или час. Я сидел на грязном полу убогой кухни, держа на руках умирающую стриптизершу, перемазанный сладким соком, и считал удары ее пульса на шее.

Слабый.

— Ну же… — прошептал я.

Ее ресницы дрогнули.

Сначала судорожный вздох. Потом стон. Ее тело напряглось, словно ее ударили током, и она распахнула глаза.

Зрачки были расширены, взгляд блуждал, не фокусируясь.

— Где… — прохрипела она едва слышно.

— Ты дома, — ответил я, чувствуя, как у самого дрожат руки. — Пей.

Я снова поднес пакет к ее губам. На этот раз она вцепилась в него обеими руками, как утопающий в спасательный круг. Она пила жадно, захлебываясь, давясь, пока пакет не стал пустым.

Потом она откинула голову мне на грудь, тяжело дыша. Краска медленно, очень медленно начала возвращаться к ее лицу.

Я огляделся. Мой взгляд упал на стол. Пусто. Абсолютно пусто. В открытом холодильнике мышь повесилась.

Я посмотрел на девушку в своих руках.

— У тебя диабет первого типа? — спросил я жестко.

Она кивнула, закрыв глаза.

— Инсулин?

— Разбили… — прошептала она. — В клубе… Девчонки…

— Глюкометр?

— Тоже…

— Еда?

Она просто покачала головой и уткнулась носом в лацкан моего пиджака, который теперь безнадежно испорчен.

Я выругался. Грязно и витиевато.

Картина сложилась. Ее ограбили свои же. Разбили жизненно важные лекарства. Она приехала домой, надеясь на запасы, а их не оказалось. И она просто легла умирать, потому что гордость не позволила позвонить мне раньше.

Дура. Какая же она дура.

— Встать можешь?

—

Не знаю… Ног не чувствую.

— Ладно.

Я подхватил ее на руки. Она была легкой, пугающе легкой. Как птица с перебитыми крыльями.

— Куда?.. — слабо дернулась она.

— В больницу.

Но мы туда так и не доехали.

Едва мотор зарычал, а машина тронулась, Кира начала приходить в себя окончательно. Глюкоза ударила в мозг, запуская систему заново. Она вцепилась в мою руку, лежащую на рычаге коробки передач, с неожиданной силой. Пальцы ледяные, ногти с облупившимся лаком впились в кожу.

— Нет… — прохрипела она. — Никаких больниц.

— Ты только что валялась на полу без сознания, — огрызнулся я, не сбавляя скорости. — Не беси меня. Тебе нужно обследование.

— Нет! — она дернулась, пытаясь отстегнуть ремень. — У меня полиса с собой нет, в приемном покое промурыжат до утра, поставят на учет… Останови машину! Или я выпрыгну.

Я глянул на нее. Глаза дикие, но осмысленные. Руки трясутся, но она уже тянется к ручке двери. Эта психованная действительно могла выпрыгнуть на ходу.

— Черт с тобой, — я резко ударил по тормозам, прижимаясь к обочине. — Но сначала аптека. И только попробуй отрубиться у меня в машине — я тебя с того света достану.

Ближайшая круглосуточная аптека была через два квартала, в торговом ряду рядом с цветочным и ломбардом.

Я вошел внутрь, чувствуя себя идиотом в пиджаке, залитом виноградным соком.

— Глюкометр, тест-полоски, иглы, — перечислил я сонной девушке в окошке. — И инсулин. Короткий и длинный. «Лантус» и «Новорапид».

Девушка зевнула, пробила приборы, но на названиях лекарств замерла.

— Инсулин только по рецепту, — отрезала она, глядя на меня поверх очков.

— Девушка, — я наклонился к окошку, стараясь говорить спокойно, хотя время тикало. — У меня в машине невеста с гипогликемией. Рецепт остался дома, она его не взяла. Мне нужно сейчас.

— Не положено, — буркнула она, убирая руки с клавиатуры. — Вызывайте скорую. Камеры пишут, меня оштрафуют.

Я выдохнул, сдерживая желание выбить стекло. Достал бумажник.

— Послушайте, — я вытащил пятитысячную купюру и положил ее в лоток. — Это не взятка. Это… благотворительный взнос на развитие вашей аптеки. А рецепт я вам… занесу. Завтра. Честное слово Тагирова.

Она посмотрела на купюру. Потом на мой «Бриони». Потом на «Гелендваген», маячивший за витриной. В России суровость законов всегда компенсировалась возможностью договориться.

— Какой, говорите, инсулин? — вздохнула она, быстро накрывая купюру ладонью и оглядываясь на камеру. — Давайте быстро, пока заведующей нет.