Танцовщица
Шрифт:
Гостиная, в которую мы попали, была крошечной для того количества тестостерона, что в ней находилось. Обои в цветочек, явно поклеенные еще при царе Горохе, местами отходили от стен, а в углу бормотал старый телевизор. Но главным элементом интерьера была не мебель.
Главным было то, кто на ней сидел.
Диван, старый, продавленный, накрытый пледом в клетку, казалось, сейчас треснет по швам и рассыплется в труху. На нем, плечом к плечу, как атланты, уставшие держать небо, сидели мои братья.
Четверо.
Они были огромными. Не просто высокими или спортивными, как Дамир. Они были широкими, монументальными, словно их вытесали из цельных кусков гранита. Их отец, покойный, был мужиком мощным — кузнецом работал, подковы гнул голыми руками. И сыновья пошли в него. Генетика в нашей семье не отдыхала, она пахала в три смены, штампуя богатырей.
Виталик, самый старший, с бородой лопатой, чистил мандарин, и в его лапище фрукт казался оранжевой ягодой. Близнецы, Пашка и Сашка, спорили о чем-то, толкая друг друга локтями, отчего диван жалобно стонал. И самый младший, Димка, который был всего на год старше меня, но уже раздался в плечах так, что в дверные проемы проходил боком.
Когда мы вошли, в комнате повисла тишина. Четыре пары глаз — таких же голубых и наглых, как у меня — уставились на Дамира.
Дамир замер. Я чувствовала, как напряглись мышцы его руки. Он привык к совещаниям с акулами бизнеса, к словесным дуэлям с бандитами в дорогих костюмах. Но здесь… Здесь он оказался в клетке с медведями. В его идеально сидящем джемпере, с укладкой и часами за миллион он смотрелся как инородное тело, как бриллиант, упавший в тарелку с пельменями.
— Опа, — сказал Виталик, закидывая дольку мандарина в рот. — Цирк приехал.
— Это что за фраер? — лениво поинтересовался Пашка, оглядывая Дамира с ног до головы с таким видом, будто оценивал, сколько мяса можно получить с этой туши.
— Муж, — повторил Рома из-за нашей спины, и в его голосе слышалось предвкушение шоу. — Кирка замуж выскочила.
Братья переглянулись. Потом синхронно, как по команде, начали подниматься.
Комната мгновенно стала еще меньше. Они встали стеной, заслоняя собой свет из окна, телевизор и вообще всё пространство. Дамир был высоким, метр девяносто, но на фоне этой живой горы мышц в растянутых майках и трениках он казался… изящным.
— Муж, значит? — прогудел Виталик, подходя ближе. Он вытер липкие от сока руки о штаны и протянул ладонь. — Ну здорово, муж. Живой хоть? Или она тебя уже довела, что ты сам сюда пришел сдаваться?
Дамир, к его чести, не дрогнул. Он выпустил мою руку и пожал протянутую ладонь. Жестко, уверенно. Виталик сжал пальцы, проверяя на прочность. Дамир сжал в ответ. У них началась немая дуэль на рукопожатиях, от которой у обоих побелели костяшки.
— Живой, — спокойно ответил Дамир, глядя брату в глаза. — Пока справляюсь.
— Пока, — хмыкнул Сашка. — Это ключевое слово.
И
Из кухни, которая виднелась через арочный проем (без двери, потому что дверь Димка вынес плечом еще в девятом классе), вышла мама.
Она вытирала руки вафельным полотенцем. На фоне своих сыновей она казалась статуэткой, но все в этой комнате знали: эта статуэтка сделана из титана и управляет этими пятью танками одним движением брови.
Мама остановилась, уперла руки в бока и окинула нас взглядом. Сначала меня — с прищуром, сканируя на предмет повреждений. Потом Дамира. Долго, въедливо, с головы до пят.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Братья даже дышать перестали, ожидая вердикта.
Мама вздохнула, покачала головой и вдруг выдала, глядя прямо на Дамира:
— Так. Если ты привез её обратно — то зря бензин жег.
— Простите?
— Я говорю: возврата нет. Гарантийный срок истек двадцать лет назад, когда она научилась говорить и перестала молчать. Товар обмену и возврату не подлежит.
Братья грохнули хохотом.
— Мама! — возмутилась я, краснея.
— А что «мама»? Взял — мучайся. У нас в семье правило: что с возу упало, то не вырубишь топором. Или как там… В общем, увози. Назад не приму, у меня только в доме тихо стало, я хоть сериалы слышать начала.
Она повернулась к Дамиру и, уже серьезнее, но с той же специфической искоркой в глазах, добавила:
— Чек не дам, инструкцию по эксплуатации потеряла. Кормить три раза в день, если злая — кидать шоколадку и отбегать на безопасное расстояние. Справишься — молодец. Не справишься — твои проблемы, зятек. Жалобную книгу я сожгла.
Дамир стоял, глядя на мою маму. Я видела, как в его глазах сначала мелькнуло недоумение, потом осознание, а потом… искреннее веселье. Уголки его губ поползли вверх.
— Инструкцию я уже методом тыка составил, Галина… — он сделал паузу.
— Петровна, — подсказала мама. — Или просто теща, если смелый.
— Галина Петровна, — он кивнул, и в этом жесте было уважение. — Шоколадками запася. Возвращать не планировал. Комплектация меня устраивает, даже с дефектами характера.
— О как, — Виталик присвистнул. — «Дефекты характера». Это он тебя, Кирка, еще мягко.
— Ну, раз устраивает, — мама махнула рукой в сторону кухни, где на плите что-то шкворчало и парило, — тогда проходите. Борщ стынет. И вы, оглоеды, — она рявкнула на сыновей так, что они синхронно втянули головы в плечи, — хватит таращиться! Стулья несите! У нас гость.
Она развернулась и ушла командовать на кухню.
Братья тут же зашевелились, потеряв интерес к «дуэли взглядами». Виталик хлопнул Дамира по спине так, что тот качнулся вперед.
— Ну, зятек, пошли жрать. Если ты выжил после Кирки, то мамин борщ тебя точно не добьет. Хотя там чеснока столько, что вампиры за километр дохнут.