Танцовщица
Шрифт:
— Нельзя! — рявкнула мама, ударив ладонью по столу. — Слышишь? Нельзя!
Ее глаза сверкнули такой яростной гордостью, что я вжалась в стул.
— Я никогда не унижалась и не собираюсь! Ни тогда, ни сейчас! Приползти к нему с пузом? Сказать: «Подай, Христа ради, ты мне ребенка заделал»? Чтобы он на меня как на грязь посмотрел? Чтобы его новая фифа меня помоями облила? Нет уж!
Она перевела дыхание, успокаиваясь.
— Я Ветрова, Кира. И ты Ветрова. Мы сами себя сделали. Я детей подняла, ни у кого копейки не попросила. Мы, может, икру ложками
Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была такая сила, что мне стало стыдно за свои мысли о легкой жизни.
— Хочешь найти его? Хочешь узнать его, пообщаться, поиграть в дочку-миллиардершу? Пожалуйста. Ты взрослая, я тебе не указ. Твой муж, вон, с ним явно на одной волне. Но меня сюда не втягивай. Я его знать не хочу. Для меня он умер двадцать лет назад. И денег его мне не надо. Поняла?
Я кивнула, глотая соленый ком в горле.
— Поняла, мам.
Мама налила себе еще полрюмки наливки, выпила, крякнула и, отодвинув пустую посуду, скрестила руки на груди. Теперь её взгляд, тяжелый и проницательный, снова уперся в меня.
— Ну, с прошлым разобрались, — констатировала она, и тон её стал деловым, как у следователя на допросе. — Теперь давай о настоящем. Раз я ответила на твои вопросы, будь мила ответить и на мои.
Я напряглась. Знала этот тон. Сейчас начнется вскрытие черепной коробки без анестезии.
— Расскажи-ка на милость, как так получилось, что танцовщица в баре вдруг подцепила себе бизнесмена? — она кивнула в сторону коридора, откуда доносился громоподобный смех Ромы. — Он птица не нашего полета. Такие, как он, по нашим «гадюшникам» не ходят, а если и ходят, то жен там не ищут.
Она прищурилась, и её рука многозначительно легла на ручку сковороды, стоящей на плите.
— И если начнешь мне заливать про любовь с первого взгляда, как в индийском кино — огрею сковородой. Сказки не люблю.
Я сглотнула. Врать маме — это как играть в русскую рулетку с полным барабаном. Она ложь чует за версту. Но и правду про контракт, про пять миллионов и про то, что я фиктивная жена для мести бывшей, говорить было нельзя. Она бы тогда точно взяла сковороду. И пошла бы бить Дамира.
— Да нечего рассказывать, мам. Познакомились в клубе.
— И?
— Он заказал приват. Но танцевать я не стала! Он не захотел. Просто… поговорить ему вздумалось.
— Поговорить? — скептически переспросила мама. — В стрип-клубе? О философии Канта, что ли?
Мои брови взлетели.
— Слова то какие мам, где понабралась?
— Телевизор смотрю, не отвлекайся, рассказывай.
— Понравилась я ему, как отшивала назойливого клиента, — криво усмехнулась, вспоминая ту ночь. — Он номер свой дал. Сказал, если помощь нужна будет или… ну, в общем, оставил визитку.
— А ты?
Я замялась, подбирая слова, которые были бы правдой, но не всей.
— Ну, в общем, у меня проблемы были. С деньгами, с инсулином. Я позвонила ему. И вот…
Развела руками, демонстрируя кольцо на пальце и себя в целом.
Мама
— Позвонила, значит, — наконец произнесла она. — И он сразу в ЗАГС потащил?
— Ну, почти. У него свои причины были торопиться. Семья давила, наследство… В общем, мы друг другу пригодились.
Галина Петровна хмыкнула.
— Пригодились. Слово-то какое подобрала.
Она вдруг подалась вперед, и её лицо стало жестким, серьезным, без тени той иронии, что была минуту назад. Она накрыла мою ладонь своей — шершавой, теплой и тяжелой.
— Слушай меня внимательно, доча. И запоминай на всю жизнь. Мужик он видный, сильный, я вижу. С таким рядом легко себя потерять, забыть, кто ты есть. Но ты не вздумай растворяться в нем, как сахар в чае. Сладко будет, да только тебя самой не останется.
Она сжала мою руку крепче, словно вбивая слова мне в подкорку.
— Сегодня он тебя на руках носит, пылинки сдувает, а завтра, как вожжа под хвост попадет, выбросит на улицу ни с чем. И будешь стоять на ветру с ребенком на руках у закрытой двери, не зная, куда податься. Я это проходила, Кира. Знаю, о чем говорю.
Я хотела возразить, сказать, что Дамир не такой, что он обещал не бросать, но слова застряли в горле под тяжестью её взгляда.
— Не торопись, — продолжила она, понизив голос. — Детей рожать, борщи варить — дело нехитрое. Ты сперва жизнь свою построй. Фундамент залей. С таким мужем, с его спиной и деньгами, тебе легче будет добиться того, чего ты сама хочешь. Учись, школу свою танцевальную открывай, что там у тебя в планах… Главное — на ноги встань крепко. Чтобы у тебя своё было. Чтобы, если он вдруг уйдет или предаст — ты не упала, а устояла.
Мама отпустила мою руку и выпрямилась, расправляя плечи.
— И никогда, слышишь, Кира? Никогда не кланяйся. Не прогибайся под него, какой бы он золотой ни был. Спину ровно держи, как струну, и в глаза смотри прямо. Пусть видит, что ты не служанка, не приживалка, а равная. Гордость должна быть. Я тебя гордой растила. Породистой. Не для того я жилы рвала двадцать лет, чтобы ты перед кем-то на задних лапках скакала за кусок хлеба. Ты — Ветрова. А теперь еще и Амирова, чтоб его черти драли. В тебе кровь сильная. Не смей её разбавлять страхом.
Она замолчала, переводя дыхание. В кухне повисла тишина, прерываемая лишь далеким смехом Дамира и Виталика из гостиной.
Я смотрела на маму и чувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Она была права. Жестко, грубо, но права.
— Я поняла, мам, — тихо сказала я. — Не прогнусь, ты меня знаешь.
— Вот и умница, — она снова стала прежней, деловито поправила передник. — А теперь иди к мужу. А то они там с братьями сейчас дом по кирпичику разнесут, пока силой меряются. И смотри мне… будь счастлива. Но с умом.