Танцовщица
Шрифт:
Есть только этот мужчина. Этот наглый, властный хищник, который сейчас раздвигает мои ноги и делает со мной то, от чего хочется выть на луну. Если бы я знала, что тело способно на такое, я бы давно продала душу дьяволу, лишь бы испытать это раньше.
Мир взорвался, когда его горячий язык коснулся самой чувствительной точки.
Меня словно пронзило молнией от макушки до пят. Это было бесстыдно. Грязно. И невероятно, невыносимо прекрасно. Он не спрашивал разрешения, он брал то, что принадлежало ему по праву сильного. Его язык двигался умело,
Я металась по подушкам, кусала губы в кровь, сдерживая крики, которые рвались из груди. Это было слишком остро. Слишком ярко для одной меня.
— Дамир… — взмолилась я, чувствуя, как натягивается внутри пружина, готовая разорвать меня на части.
Он не остановился. Наоборот, он усилил напор, поймал мой ритм, доводя меня до края безумия, до той черты, за которой нет ни стыда, ни совести.
И когда я сорвалась, когда волна ослепляющего наслаждения накрыла меня с головой, выбивая воздух из легких и заставляя тело биться в конвульсиях, я поняла одно: я больше никогда не буду прежней. Он выжег во мне всё старое, оставив только эту звенящую пустоту и эйфорию.
Мой мозг — предатель. Самый настоящий, беспринципный коллаборационист. Он должен был сейчас включить аварийную сирену, задраить люки, выставить противотанковые ежи и кричать в мегафон: «Внимание! Угроза полного уничтожения личности! Беги, дура, беги!».
Вместо этого он капитулировал. Вывесил белый флаг и дезертировал, оставив меня один на один с инстинктами, которые оказались сильнее любой логики, любого страха и любой гордости.
Я смотрела в черные глаза Дамира и понимала: сопротивляться бесполезно. Это как пытаться остановить цунами зонтиком. Я могла сколько угодно строить из себя циничную стерву, могла прикрываться контрактом и язвительностью, но правда была простой и пугающей: я хотела его.
Я хотела, чтобы этот огромный, властный, невыносимый мужчина стер все границы между нами. Я хотела чувствовать его вес, его силу, его власть. Вся моя броня, которую я ковала годами, рассыпалась в пыль от одного его прикосновения, от этого звериного голода в его взгляде.
К черту принципы. К черту «первый раз по любви». Если то, как у меня сейчас дрожат колени и скручивается живот, не химия, то я вообще ничего не знаю об этом мире.
Я тяжело дышала, будто всю ночь отработала на пилоне, без перерыва. Тело все еще подрагивает от пережитого спазма. В голове было пусто и звонко.
Дамир медленно поднялся.
Он поцеловал мой живот — нежно, едва касаясь губами, словно ставя печать. Потом поднялся выше, нависая надо мной. Его глаза в полумраке блестели торжеством.
Он наклонился и поцеловал меня в губы — тягуче, влажно, делясь со мной моим же вкусом.
— Вкусная, — прошептал он мне в губы. — Безумно вкусная.
И отстранился.
Он сел на пятки, убирая руки с моего тела. Просто смотрел на меня, восстанавливая дыхание.
Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Мое тело горело.
— И все? — просипела я, глядя на него с непониманием и обидой. — Ты… ты чего остановился?
Дамир улыбнулся. Это была та самая наглая, самоуверенная ухмылка, которую я так ненавидела.
— А что, мало? — протянул он лениво, хотя я видела, как напряжены его плечи. — Ты же хотела ссору? Поругаемся еще раз?
Я смотрела на него, и гордость боролась с желанием ровно одну секунду. Желание победило нокаутом.
Мне было плевать на принципы. Плевать на то, что это всего лишь контракт. Я хотела его. Здесь и сейчас.
— Сделай это, — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Дамир, сделай это. Сейчас же.
Его ухмылка исчезла. Лицо стало жестким, хищным.
— Ты уверена? — спросил он тихо, но в голосе звенела сталь.
Я кивнула.
— Да.
Он навалился на меня всем весом, и, черт возьми, это было именно то, что мне нужно. Тяжелый, горячий, настоящий. Это не давило — это заземляло. Словно бетонная плита, которая наконец-то придавила мою вечно мечущуюся душу, не давая сбежать.
Его руки рванули мою майку вверх. Ткань скользнула по коже и исчезла в темноте.
А потом начался хаос.
Его губы были повсюду. Никакой системы, никакой последовательности — чистый, дикий голод. Он целовал мою шею, кусал ключицу, спускался ниже, к груди, оставляя на коже горящие следы. Я запустила пальцы в его жесткие волосы, сжала их в кулаках, оттягивая его голову назад, а потом снова прижимая к себе.
Едва его горячий, влажный рот накрыл мой сосок, меня выгнуло дугой. Рефлекс сработал быстрее мысли: мои ноги сами обвили его талию, скрестились на пояснице, притягивая его ближе, вжимая в себя. Я раскрылась перед ним полностью, без остатка.
Он застонал мне в кожу, и этот звук завибрировал во мне. Одна его рука сминала мою грудь, пальцы жестко месили податливую плоть, пока язык ласкал другую. Но с ума меня сводило не это.
Его бедра.
Он двигался так, словно мы уже были одним целым. Его пах, твердый как камень, вжимался в мою промежность, терся о самую чувствительную точку, и каждый такой толчок простреливал меня острым, электрическим удовольствием.
Дамир втянул сосок в рот сильнее, сжал его зубами — не больно, но на грани, — и я громко, судорожно ахнула, запрокидывая голову.
— Да… — выдохнула я, когда он начал двигаться ритмичнее, имитируя фрикции.
Я громко стонала, не узнавая собственного голоса. Мне было мало. Мне было нужно всё.
— Блять… — выдохнул он, резко замирая.
Он поднялся на руках, нависая надо мной. Его лицо в полумраке казалось маской одержимого. Он направил свой член, уперевшись головкой прямо во вход, и посмотрел мне в глаза. Черные, расширенные зрачки пожирали меня.
— Расслабься, — прохрипел он, и его голос сорвался. — Ты моя, Кира. И я уже не остановлюсь, просто расслабься.