Танцовщица

Андрес Кэти

— Я не смеюсь, отец, — произнес я ледяным тоном, который перекрывал его крик своей спокойной уверенностью. — Я женился.

— На шлюхе! — визжал отец, теряя человеческий облик. — Ты опозорил семью! Ты опозорил мою фамилию! Тагировы строили репутацию веками! Мы — элита! А ты смешал нас с грязью ради дешевой подстилки, которая крутит задницей перед пьяными мужиками!

Карим стоял в стороне, скрестив руки на груди, и улыбался. Он наслаждался моментом.

— Выбирай выражения, отец, — тихо, но угрожающе предупредил я, поднимаясь во весь рост. — Ты

говоришь о моей жене.

— У тебя нет жены! — отец ткнул в меня пальцем, его лицо пошло красными пятнами от натуги. — У тебя есть грязь под ногами!

В комнате повисла звенящая тишина.

Я медленно, очень спокойно поправил манжету рубашки.

— Зато моя, — я усмехнулся, глядя отцу прямо в глаза. В этой усмешке не было веселья, только холодное принятие факта. Я выбрал свою сторону.

Я отвернулся от него, давая понять, что разговор окончен. Навсегда. Перевел взгляд на маму, которая сидела, прижав салфетку к губам, и беззвучно плакала. Мне было жаль её. Она была единственной в этом доме, у кого осталось сердце, но у неё никогда не было голоса.

— Спасибо за завтрак, мама, — произнес я мягко. — Но нам пора. У нас медовый месяц.

Глаза Киры округлились, но она промолчала, только сильнее сжала мою руку.

Я развернулся и повел её к выходу. Мы шли сквозь огромный холл, мимо испуганной прислуги, под аккомпанемент тяжелого, хриплого дыхания отца за спиной. Он больше не кричал. Он молчал, и это молчание было страшнее любого крика.

Мы вышли на крыльцо. Дверь за нами закрылась с глухим, тяжелым стуком, отрезая нас от прошлого.

Глава 22

Мы ехали молча.

Точнее, я летел. Стрелка спидометра давно перевалила за сто сорок, но мне казалось, что мы ползем. Я выжимал из мотора все, на что он был способен, желая оказаться как можно дальше от этого проклятого особняка, от перекошенного лица отца и торжествующей ухмылки Карима.

В салоне стояла гробовая тишина. Только гул двигателя и шум шин по асфальту.

Я бросил быстрый взгляд на Киру.

Она сидела, вжавшись в пассажирское кресло, обхватив себя руками за плечи. Она не плакала. Она смотрела в одну точку перед собой — на серую ленту дороги. Её лицо было белым, как мел, и совершенно пустым. Ни злости, ни сарказма, ни той искры, что была там полчаса назад.

Я чувствовал странную смесь торжества и глухого раздражения.

Торжество — потому что я, наконец, сделал это. Я разорвал пуповину. Я ушел, хлопнув дверью так, что у них, наверное, штукатурка с потолка посыпалась. Я выбрал свою сторону.

А раздражение… Раздражение вызывала она.

Чего молчит? Я защитил её. Я не отрекся от неё перед отцом, хотя мог бы сказать, что не знал о её прошлом. Я назвал её своей женой. Я увёл её оттуда.

— Ты использовал меня, — вдруг произнесла она.

Голос был тихим, ровным, безжизненным. Он прозвучал так неожиданно в гуле мотора, что я не сразу понял смысл.

— Что?

Она медленно повернула голову. В её глазах плескалась такая черная, тягучая боль,

что мне на секунду стало не по себе. Но я тут же задавил это чувство.

— Ты знал, что Карим всё раскопает, — сказала она чуть громче. — Ты знал, что это произойдет сегодня. Ты специально притащил меня туда, зная, что я — красная тряпка для быка. Ты использовал меня как живой щит, чтобы спровоцировать отца на разрыв.

Я хмыкнул, крепче сжимая руль.

— По-моему, для тебя это не секрет, — ответил я сухо, глядя на дорогу. — Я тебе плачу, Кира. Естественно, я тебя использую.

Слова вылетели легко, привычно. Это было грубо? Да. Жестко? Безусловно. Но мы ведь договаривались. Она хотела бизнес? Пусть получает бизнес. В большом бизнесе людей используют, это аксиома. Я плачу ей не за красивые глаза, а за то, чтобы она принимала удары на себя.

— Это контракт, — добавил я, видя, что она молчит. — Ты выполняешь функцию. Я плачу деньги. Не надо делать из этого трагедию. Мы оба получили то, что хотели. Я — свободу от семьи, ты — обеспечение.

Я ожидал, что она огрызнется. Съязвит. Скажет что-то в своем стиле про «деспота» и «тирана».

Но вместо этого она закричала.

Это был не крик — это был взрыв. Словно внутри неё лопнула пружина, которую сжимали весь этот бесконечный день.

— Останови машину! — взвизгнула она, дергая ремень безопасности.

— Кира, успокойся, — я даже не посмотрел на неё, продолжая гнать по левой полосе. — Мы едем домой.

— У меня нет дома! — заорала она, и в её голосе звенела настоящая, пугающая истерика. — И я не поеду с тобой! Ты… ты просто чудовище! Ты хуже их всех! Карим — мразь, но он хотя бы честно предлагал деньги за предательство! А ты… ты играл в благородство! Ты целовал меня, ты спасал меня, а сам просто ждал момента, чтобы швырнуть меня под танк!

Она начала колотить кулаками по приборной панели, по двери, по моим рукам на руле.

— Остановись! Живо! Я хочу выйти!

— Мы на трассе, дура! — рявкнул я, отпихивая её руку, которая мешала мне рулить. — Угомонись! Ты сейчас нас убьешь!

— Мне плевать! — она рыдала, слезы текли по щекам. — Я не вещь! Я не функция! Я живой человек, Дамир! Я думала… я думала, ты…

Она захлебнулась воздухом, не договорив.

Я видел, как её трясет. Но я не собирался останавливаться посреди шоссе из-за женской истерики. Ей нужно проораться. Выпустить пар. Завтра она успокоится, увидит пополнение счета и поймет, что я был прав.

— Я не остановлюсь, — отрезал холодно. — Прекрати этот цирк.

В её глазах мелькнуло безумие.

— Не остановишься? — прошептала она. — Ладно.

Щелчок.

Звук разблокировки двери прозвучал как выстрел.

Я не успел даже осознать, что она делает. Кира рванула ручку на себя.

Дверь приоткрылась. В салон ворвался рев ветра, свист шин и запах выхлопных газов. Асфальт внизу несся с бешеной скоростью, превращаясь в серую размытую полосу смерти.

Она действительно собиралась прыгнуть. На скорости сто сорок.