Танцовщица

Андрес Кэти

— Посмотрите это, ручная работа, расшито кристаллами… — женщина поднесла ко мне нечто воздушно-бежевое, все в блестках.

— Уберите это немедленно, — поморщилась я. — Я не выпускница провинциальной школы и не диснеевская принцесса. Регина будет в бежевом или золотом, это к гадалке не ходи. Мне нужно то, что убьет её скучную классику.

— Тогда, может быть, черный бархат?

— Слишком банально. Я буду похожа на вдову, которая заранее радуется наследству. Хотя… идея неплохая, но нет.

Я встала и сама пошла

вдоль рядов. Мои пальцы скользили по тканям. Шелк, органза, тафта. Я знала их все. Я знала, как они будут вести себя в движении, как будут преломлять свет.

— Мне нужна архитектура, — бормотала я себе под нос. — Геометрия. Холод.

И тут я его увидела.

Оно висело в самом конце, словно изгнанник.

Платье сложного кроя. Цвета жидкой ртути, темного металла, оружейной стали. Ткань — тяжелый, текучий атлас, который льется, как вода.

Никаких блесток. Никакого кружева.

Глухой ворот под горло, длинные рукава, закрывающие кисти, но при этом — абсолютно открытая спина, вырез которой уходил опасно низко, почти до копчика. И разрез от бедра, такой высокий, что при ходьбе будет видна вся нога.

Это было платье-броня и платье-провокация одновременно. Закрытое спереди — «я недоступна», и обнаженное сзади — «смотри, что ты потерял».

— Это, — я указала пальцем.

— О, у мадемуазель есть вкус, — уважительно кивнула консультант. — Это архивная коллекция. Сложный крой. Требует идеальной осанки и отсутствия белья.

— Белье и так не люблю, как выяснилось, — хмыкнула я. — Несите.

Когда я вышла из примерочной, в зале воцарилась тишина. Даже манерный стилист перестал жевать жвачку.

Платье сидело как вторая кожа. Ткань струилась по телу, подчеркивая каждый изгиб, но не обтягивая вульгарно. Холодный стальной оттенок идеально контрастировал с теплой пшеницей моих волос и кровавыми губами.

Я повернулась к зеркалу спиной. Вырез был идеален. Мои лопатки, позвоночник — всё это выглядело хрупким и одновременно хищным в обрамлении темного металла.

— Туфли, — скомандовала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Черные лодочки на высокой шпильке. Лаковые. И никаких украшений на шею. Только крупные серьги. Холодное серебро, геометрия.

Через пятнадцать минут образ был завершен.

Я стояла перед огромным зеркалом в пол и видела не Киру Ветрову, студентку-дизайнера с ипотекой на инсулин. Я видела женщину, которая может купить этот город и сжечь его дотла, просто потому что ей стало скучно.

— Упакуйте мои треники, — бросила я администратору, снова протягивая черную карту. — Мой будущий муж скоро приедет.

* * *

Я увидела его в отражении высокого зеркала. Дамир вошел, и атмосфера в салоне мгновенно изменилась, словно кто-то выкачал весь кислород.

Он был мрачнее тучи. Идеальный костюм, свежая рубашка, но взгляд — тяжелый, давящий, как бетонная

плита. Он остановился в дверях, его глаза нашли меня, и он замер.

Я приготовилась к оценке. К кивку. К чему угодно, кроме того, что последовало дальше.

Вместо того чтобы подойти, он обвел ледяным взглядом персонал. Стилист с розовой челкой застыл с расческой, администратор перестала улыбаться.

— Вон, — произнес Дамир. Тихо, но так, что у меня мурашки побежали по рукам.

— Простите? — пискнула девушка на ресепшене.

— Я сказал: все вон, — Дамир даже не повысил голос, но в нем зазвенела такая сталь, что спорить было бы самоубийством. — Персонал, охрана, уборщицы. Все на улицу. Сейчас.

— Но у нас запись… Мы не можем оставить салон… — начал было стилист.

Дамир шагнул вперед, и стилист инстинктивно попятился.

— Я выкупаю ваше время. Двойной тариф за простой. А теперь — исчезли. У вас тридцать секунд.

Это было похоже на эвакуацию при пожаре. Никто не стал задавать вопросов. Девочки хватали сумки, кто-то уронил папку, охранник у двери молча кивнул и вышел первым. Через минуту хлопнула входная дверь, и щелкнул замок.

За витриной, на улице, толпились растерянные сотрудники, а Дамир опустил жалюзи, отрезая нас от мира.

Мы остались одни.

Он медленно повернулся ко мне. Теперь я могла разглядеть его лицо. Там не было восхищения. Там было глухое, темное раздражение. Его взгляд скользнул по разрезу на бедре, поднялся к открытой спине и застыл на моих глазах.

Он подошел ближе. От него пахло холодом улицы и дорогим табаком.

— Нет, — отрезал он.

Я моргнула, не сразу понимая.

— Что «нет»?

— Ты в этом никуда не пойдешь.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Я потратила три часа. Меня крутили, вертели, мазали какими-то маслами, укладывали каждый волосок, а он просто говорит «нет»?

— Ну что в этот раз не так, а? — я развернулась к нему всем корпусом, и ткань платья, похожая на жидкое серебро, скользнула по коже. — Цвет не тот? Фасон не тот? Или у тебя настроение испортилось, и ты решил отыграться на моем гардеробе?

— Посмотри на себя, Кира, — он указал на зеркало, его голос был сухим и жестким. — Ты понимаешь, куда мы идем? Это ужин в честь юбилея фонда. Там будут партнеры отца, старейшины, инвесторы. Люди, для которых слово «традиции» — не пустой звук.

— И что? — я скрестила руки на груди. — Ты нанял меня не для того, чтобы я им чай разливала в парандже.

— Я нанял тебя играть роль моей жены, а не танцовщицы из закрытого клуба, — рыкнул он, подходя вплотную. — У моей семьи есть определенные рамки. Это платье… оно переходит все границы. Спина голая до поясницы. Разрез такой, что при ходьбе видно то, что видеть не должен никто, кроме мужа. Это вульгарно, Ветрова. Это плевок в лицо моему отцу.