Святой
Шрифт:
— Это не... я не... — Я пытаюсь сформулировать глубину своих чувств к Лили. Это больше, чем обладание, больше, чем желание. Это потребность защищать ее, видеть ее улыбку, делать ее счастливой.
— Любовь требует терпения, Лука. И нежности. — Голос Нико смягчается. — Ты не можешь заставить Лили полюбить тебя так же, как ты заставляешь остальной мир подчиняться твоей воле. Чем сильнее ты давишь, тем дальше она убежит.
Я снова закрываю глаза, представляя лицо Лили в последний раз, когда видел ее — смесь желания и страха в этих голубых глазах.
— Тогда что мне делать? — спрашиваю я, вопрос непривычен на моем языке. Я никогда не прошу совета. Никогда. Но ради Лили...
— Ухаживай за ней, — просто говорит Нико. — Покажи ей мужчину под маской власти. Того, кто заботится о своем сообществе, кто присматривает за своими людьми. Того Луку, который был со мной ночи напролет, когда моя мать умирала.
Я отворачиваюсь, мне неловко от его оценки моего характера.
— Тот Лука сейчас похоронен довольно глубоко.
— Не так глубоко, как ты думаешь. — Нико встает, подходит к шкафчику, где хранит спиртное. Он наливает два пальца скотча в хрустальные стаканы и протягивает один мне. — Она дочь губернатора, Лука. Ее всю жизнь окружали власть и политика. Покажи ей вместо этого что-то настоящее.
Я вращаю янтарную жидкость, обдумывая его слова. Мысль о том, чтобы быть уязвимым, показать Лили те части себя, которые я держал под замком десятилетиями, заставляет мою кожу ползти. Но альтернатива — потерять ее — хуже.
— Я уже сказал ей, что приду за ней в пятницу, — признаюсь я.
Нико поднимает бровь.
— Сказал или пригрозил?
Я не отвечаю, и этого достаточно.
— Напиши ей, — предлагает он. — Скажи, что хотел бы увидеть ее, но поймешь, если ей нужно больше времени. Передай инициативу ей.
— А если она откажет?
— Тогда ты уважаешь ее выбор, — твердо говорит Нико. — И попробуешь снова. Нежно.
Я осушаю скотч одним обжигающим глотком, жар распространяется по груди.
— Это не мой стиль.
— Может, твоему стилю нужно обновление, — возражает Нико с легкой улыбкой.
— Я попробую. Но ничего не обещаю. Эта девчонка слишком сводит меня с ума, чтобы мыслить здраво.
Я остаюсь еще на час, слушая советы Нико, позволяя его спокойной уверенности унять мое беспокойство. К тому времени, как я ухожу, солнце садится над Бруклином, отбрасывая длинные тени на улицы, застроенные особняками из бурого камня.
В своей машине я достаю телефон и смотрю на имя Лили в контактах. Мои большие пальцы зависают над экраном, обдумывая, что сказать. Наконец, я печатаю:
Я: Я скучаю по тебе, малышка. Я постараюсь быть терпеливым.
Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать, затем бросаю телефон на пассажирское сиденье. Это самое неуверенное чувство, которое я испытывал за многие годы, это ожидание, это незнание.
Потому что Нико прав — то, что я чувствую к ней, больше, чем обладание. Это то, что я не позволял себе чувствовать с детства, то, в чем убедил себя, что это слабость.
Любовь. И это пугает меня больше, чем
Глава 18
Лили
— А как насчет мальчика Уинслоу? Он сейчас в Колумбийской школе права, знаешь ли, — говорит тетя Олив, деликатно разрезая свою семгу, будто препарирование моей личной жизни требует такой же точности.
Я ковыряюсь в салате, размышляя, скольких еще завидных холостяков они попытаются убедить меня рассматривать, прежде чем этот обед милосердно закончится. Мы сидим в любимом ресторане моей матери в Олбани, в элитном заведении, где официанты держатся на почтительном расстоянии, появляясь в тот момент, когда нужно наполнить стакан водой.
— Или Тимоти Брэдфорд, — добавляет моя мать, ее идеальный маникюр постукивает по бокалу с вином. — Его семья только что пожертвовала средства на новое крыло детской больницы. Очень щедрые люди.
— Я не заинтересована в Тимоти Брэдфорде, — говорю я, стараясь убрать резкость из голоса. — Или в мальчике Уинслоу. Или в любых других сыновьях папиных партнеров по гольфу.
Моя мать и тетя Олив обмениваются взглядом, который я видела тысячу раз — взгляд «Лили снова капризничает», от которого я чувствую себя двенадцатилетней, а не женщиной на пороге двадцатилетия.
— Дорогая, мы просто предлагаем тебе чаще выходить в свет, — говорит мама, ее голос медово-сладкий. — Ты уже несколько дней ходишь по дому сама не своя.
Потому что я прячусь от мужчины, от которого мое тело горит, а мысли несутся вскачь, — думаю я, но не говорю.
— Я не сама не своя, — протестую я вместо этого. — Я просто... беру время подумать.
Тетя Олив тянется погладить меня по руке.
— О чем, дорогая? Об учебе? Потому что твоя мать говорит, что ты была довольно отстраненной с тех пор, как приехала домой.
Я отпиваю глоток воды, выигрывая время. Эти две женщины, так похожи со своими идеальными прическами и проницательными глазами, всегда умели вытягивать из меня информацию с ужасающей эффективностью.
— Вообще-то, — слышу я собственный голос прежде, чем успеваю остановиться, — я встретила кое-кого.
Их головы синхронно вскидываются, как у сурикатов, заметивших хищника.
— Встретила? — Голос моей матери поднимается от интереса. — Кто он? Почему ты не упоминала о нем раньше?
Я сразу жалею, что открыла эту дверь.
— Это... сложно. Я не уверена, что вы одобрите.
— Расскажи, — подначивает тетя Олив, подаваясь вперед с нескрываемым любопытством.
Я тереблю салфетку.
— Он немного старше.
— Насколько старше? — Глаза моей матери слегка сужаются.
— Достаточно, чтобы быть состоявшимся. Успешным. — Я тщательно подбираю слова. — Он очень... интенсивный. Красивый. Богатый.
— Что ж, звучит не так уж плохо, — говорит тетя Олив, выглядя облегченной. — Как его зовут? Из какой он семьи?