Святой
Шрифт:
— Ты не такая, как я ожидал, — признаюсь я, наблюдая, как огни города играют на ее лице.
— А чего ты ожидал? Идеальной маленькой принцессы губернатора?
— Что-то вроде того. — Я протягиваю руку через пространство между нами, не чтобы коснуться ее, а чтобы отрегулировать температуру. Близость заставляет ее дыхание перехватить. — Вместо этого я получаю женщину, которая покупает каблуки для соблазнения и носит платье, которое буквально умоляет, чтобы его сорвали.
Ее щеки краснеют, но она не отводит взгляд.
—
— А как ты думаешь, чего ожидаю я, Лили?
— Не знаю. — Она облизывает губы, жест бессознательный и от этого еще более эротичный. — Но мне любопытно узнать.
Машина сворачивает на Парк-авеню, и она придвигается ближе ко мне на кожаном сиденье. Намеренно или нет, но движение заставляет ее бедро прижаться к моему. Я чувствую жар ее тела через свои брюки, и требуется каждая унция контроля, чтобы не положить руку на эту гладкую кожу.
— Достаточно любопытно, чтобы подняться в мой пентхаус с мужчиной, которого твой отец пристрелил бы на месте, если бы знал его намерения?
Она смотрит на меня сквозь длинные ресницы.
— Каковы ваши намерения, мистер Равелло?
Я наклоняюсь, достаточно близко, чтобы почувствовать этот пьянящий аромат духов, смешанный с чем-то исключительно ее.
— Нехорошие, малышка. Совершенно нехорошие.
Мы едем в тишине несколько кварталов, напряжение между нами сгущается с каждой минутой. Она теперь нервничает, то скрещивает, то распрямляет ноги, ее пальцы играют с подолом платья. Невинная нервозность жеста контрастирует с греховным платьем, сводя меня с ума.
— Прекрати, — тихо приказываю я.
Ее рука замирает.
— Прекратить что?
— Играть с платьем. Ты заставляешь меня думать о том, что под ним.
Ее глаза расширяются, зрачки увеличиваются, пока почти не поглощают голубизну.
— Может, в этом и суть.
Господи Иисусе. Эта девушка станет моей погибелью.
Когда мы прибываем к моему зданию, я не жду, пока водитель откроет дверь. Я выхожу и протягиваю ей руку, наблюдая, как она колеблется лишь мгновение, прежде чем вложить свою маленькую руку в мою. Швейцар уважительно кивает, когда мы входим, его глаза тщательно отведены от ног Лили.
В частном лифте я стою позади нее, достаточно близко, чтобы она чувствовала мое дыхание на своей шее, но не касаясь ее. Пока. Она вздрагивает, и я вижу, как мурашки бегут по ее обнаженной коже.
— Холодно? — спрашиваю я, прекрасно зная, что не температура заставляет ее дрожать.
— Нет, — шепчет она, и в одном этом слове заключены миры.
Лифт открывается прямо в мой пентхаус, и я вознагражден ее резким вдохом, когда она видит панорамные окна, открывающие вид на линию горизонта Манхэттена. Огни города простираются под нами, как ковер из звезд.
— Это... невероятно, — говорит она, шагая вперед.
— Вид отсюда лучше, — говорю
Я наблюдаю, как она замечает обеденный стол, накрытый на двоих, свечи уже зажжены, бутылка шампанского охлаждается в ведерке со льдом. Шеф-повар Марсель появляется из кухни, уважительно кивая.
— Все готово, как вы просили, мистер Равелло.
— Спасибо, Марсель. Мы сами себя обслужим.
Он незаметно исчезает, и я слышу, как двери лифта закрываются за ним. Теперь мы одни.
— Ты это спланировал, — говорит Лили, поворачиваясь ко мне лицом. — Еще до того, как я согласилась встретиться.
Я двигаюсь к ней, останавливаясь прямо перед прикосновением.
— Я не оставляю дела на волю случая, малышка. Не тогда, когда хочу чего-то так сильно, как хочу тебя.
Я отодвигаю ее стул, наблюдая, как она садится, платье задирается на бедрах. Я наливаю шампанское в ее бокал, мои пальцы касаются ее, когда я передаю его.
— За неожиданные удовольствия, — произношу я тост, чокаясь своим бокалом с ее.
На протяжении всего ужина она рассказывает мне о своей учебе — литература и политология, комбинация, заставляющая меня улыбнуться. Она умнее, чем ее отец о ней думает, увлечена писателями, о которых я никогда не слышал, и политическими теориями, которые мне хочется обсуждать, просто чтобы увидеть огонь в ее глазах.
— Почему ты хочешь стать мэром? — внезапно спрашивает она, застав меня врасплох.
Я обдумываю ложь, выдачу ей версии, которую скармливаю репортерам, но что-то в этих голубых глазах заставляет меня хотеть дать ей частичку правды.
— Власть, — отвечаю я честно. — Контроль. Способность формировать этот город так, как я считаю нужным.
— Не чтобы помогать людям? — Она поднимает бровь.
— Это удобный побочный эффект. — Я отпиваю глоток вина. — Я вырос без ничего, наблюдая, как люди у власти решают, кому есть, а кому голодать. Я рано решил, что лучше буду тем, кто принимает эти решения.
Она медленно кивает.
— По крайней мере, ты честен в этом.
— Я честен во многих вещах, Лили. Особенно в том, чего хочу.
Ее ступня касается моей под столом, и я не уверен, случайно ли это, пока это не повторяется снова, на этот раз более намеренно. Я поднимаю бровь в ответ на ее смелость, и она одаривает меня невинной улыбкой, которая не вяжется с порочным нажимом ее ступни на мою икру.
— Расскажи о том, как ты рос в Бруклине, — говорит она, делая еще глоток шампанского. Ее помада оставляет идеальный отпечаток на бокале.
Я делюсь историями, которые редко кому рассказываю — о том, как мы с Нико попадали в неприятности, как мой отец работал на трех работах, о стипендии, которая все изменила. Она слушает внимательно, ее ступня продолжает исследовать мою ногу под столом.