Святой

Мартел Матильда

— Уже поздно, милая. Нужно, чтобы Томас отвез тебя домой? На улицах небезопасно для молодой женщины после наступления темноты, даже в твоем районе.

— Я справлюсь, — говорю я, кладя свою льняную салфетку кремового цвета на стол и поднимаясь с нарочитой медлительностью, прогибая спину ровно настолько, чтобы подчеркнуть изгиб там, где талия переходит в бедра. Я опираюсь о стул из красного дерева, молясь, чтобы не споткнуться на туфлях Louboutin, которые надевала всего один раз. — Приложение для вызова такси уже открыто на телефоне.

Я обхожу стол,

чтобы обнять отца, вдыхая его знакомый одеколон — отличительную смесь сандалового дерева и бергамота, которую он носит с тех пор, как я была ребенком.

— Спасибо за ужин. Люблю тебя.

Затем я поворачиваюсь к Луке, протягивая руку с грацией, кончики ухоженных пальцев направлены вниз. Его массивная ладонь полностью накрывает мою, мозолистая, но гладкая, посылая электрический ток вверх по руке, оседая теплым медом в груди.

— Было приятно познакомиться, мистер Равелло, — говорю я, мой голос понижается на пол-октавы, каждый слог сочится, как нектар, с моих губ.

— Мне тоже было очень приятно, мисс Мур, — отвечает он, его бруклинский акцент смягчает официальные слова.

Когда я убираю руку, его кончики пальцев задерживаются на моей ладони, посылая восхитительную дрожь вверх по позвоночнику. Я ловлю его взгляд и едва заметно подмигиваю ему, наблюдая, как его челюсть сжимается от едва сдерживаемого желания. Я поворачиваюсь к выходу, чувствуя его голодный взгляд, прожигающий меня, пока ухожу, мое шелковое платье трется о бедра при каждом намеренном шаге.

Должно быть, я сошла с ума, дразня мужчину на девятнадцать лет старше меня — мужчину, чьи властные руки, вероятно, могут сломать меня пополам или довести до экстаза с равным мастерством. Заворачивая за угол, я сжимаю бедра, чтобы унять пульсирующую боль между ними. Мои соски твердеют о кружево бюстгальтера, когда я представляю, как его горячий рот овладевает моим, его вес прижимает меня к атласным простыням. Завтра в кофейне я надену тот розовый кашемировый свитер, который мало что оставляет для воображения. Чтобы ни случилось, я знаю одно наверняка: часы до двух часов будут самыми долгими в моей жизни.

Глава 6

Лука

Я просыпаюсь в темноте, город все еще грезит под темно-синим небом, расчерченным бледно-лиловым обещанием рассвета. Цифровые часы на моей тумбочке показывают 4:30 утра, их красные цифры резко выделяются на фоне теней моей спальни в пентхаусе. Сон был чужд мне в последние часы, ускользая сквозь пальцы, как дым, всякий раз, когда я закрывал глаза. Мой разум остается поглощен мыслями о Лили — этих небесно-голубых глазах в обрамлении густых ресниц, намеренном подмигивании через банкетный стол губернатора, шелковом платье цвета шампанского, которое шептало об изгибах, преследующих меня даже сейчас, мучая тем, что остается запретным.

Я встаю, мышцы уже напряжены в предвкушении предстоящего дня. В моем пентхаусе стоит тишина, пока я натягиваю компрессионные шорты и футболку, отводящую влагу и зашнуровываю изготовленные на заказ кроссовки для бега. Рутина механическая, отработанная,

но сегодня мои движения кажутся заряженными чем-то новым. Чем-то опасным.

Швейцар кивает, когда я выхожу из здания.

— Утренняя пробежка, мистер Равелло?

— Как всегда, Фред, — отвечаю я, голос все еще хриплый со сна.

Предрассветный воздух ударяет в легкие, острый и очищающий. Центральный парк ждет, темный оазис посреди бетонных джунглей. Мои ноги находят свой ритм на дорожке, постоянная дробь подошвы о тротуар заглушает все, кроме моих мыслей.

Лили Мур. Эти пухлые губы приоткрылись, когда она смеялась, обнажая идеальные зубы, которые, вероятно, обошлись губернатору в целое состояние. Шелковое платье, облегающее еще созревающие изгибы, вздымание ее груди с каждым вздохом рядом со мной. Девятнадцать лет. Гребаных девятнадцать лет, с кожей, цвета сливок, которая так легко покрылась бы синяками под моими руками.

Я увеличиваю темп, мой член твердеет, несмотря на физическую нагрузку. Математика жжет мозг: она вдвое моложе меня плюс еще год. Дочь губернатора. Тот самый запретный плод, вкусив который, заставил бы таких людей, как губернатор, требовать мою голову на пике, мою империю, разобранную по кирпичику, окровавленную, все, что я построил, превращенное в пепел за то, что посмел тронуть то, что не принадлежало мне по праву.

И все же.

То, как ее кончики пальцев — нежные, но намеренные — вырисовывали восьмерки и спиральные созвездия на моей ладони под той накрахмаленной белой скатертью, всего в нескольких дюймах от бдительного взгляда ее отца. Недвусмысленное приглашение в ее медовых словах, произнесенных губами, касающимися края стакана. Mystic Mocha. Два часа. Ее аромат до сих пор преследует меня — мадагаскарская ваниль в слое с жасмином и чем-то исключительно ее, чем-то спелым и запретным — задерживаясь в ноздрях, даже когда капли пота начинают стекать по вискам и впадинам под скулами.

Я бегу еще быстрее, мои Nike колотят по гравийной дорожке, легкие горят, будто я вдохнул огонь, огибая зеркальную гладь водохранилища. Рассвет разбивает темноту, разливаясь над верхушками вековых вязов, раскрашивая небо акварельными разводами лососево-розового и расплавленного золота. Нью-Йорк пробуждается вокруг меня — пар из люков, грохот грузовиков доставки, ранние пташки с бумажными стаканчиками кофе — огромный мегаполис, который я покорил и в ярком свете легальности, и в тенях криминала.

Днем я Лука Равелло, экстраординарный филантроп. Газеты меня обожают — парень из среднего класса из Бруклина, который пробился в Гарвард, построил империю и теперь щедро жертвует тем, кто все еще борется в районах, откуда я сбежал. В прошлом месяце я профинансировал стипендии для пятидесяти детей с моей старой улицы. В прошлом месяце было построено новое крыло детской больницы.

Церемония была приятной — все эти плачущие родители благодарили меня, не зная, что те же руки, которые перерезали ленточку, часом ранее раздавили трахею человеку за обворовывание моей прибыли в Куинсе.