Старсайд
Шрифт:
— Живее, смертная, у меня не весь день в распоряжении. И я не то чтобы большой любитель танцевать с кем бы то ни было, не говоря уже о неуклюжем человеке.
— Обаяние так и прет, — бурчу я, принимая его руку. Он лишь усмехается.
— Запоминай шаги.
Прошло два дня с тех пор, как я навещала Рейкера. Я искренне намеревалась забыть о нем, как он того и требовал, но в последний момент на ужине я собираю тарелку еды и тайком прокрадываюсь в конюшню.
Рейкер там — разумеется, всё еще в цепях. Я даже не трачу силы на оскорбления: просто подхожу и прикладываю ладонь к его
— Я же сказал тебе не приходить, — рычит он.
— А я сказала тебе прекратить мне приказывать, — отвечаю я, довольная его состоянием. Жар прошел. — Уже лучше. На, ешь.
Я беру кусок мяса с тарелки и замираю, хмурясь. Стоило взять вилку или что-то в этом роде, думаю я, глядя, как сок течет по руке. Но теперь уже поздно.
Глаза Рейкера всё еще прищурены и прикованы к моим, когда я подношу еду к его губам. Он берет кусок зубами, и я сглатываю. Сама не знаю почему.
Он жует. Я наблюдаю за ним. В тишине я кормлю его, и мы оба сверлим друг друга яростными взглядами, будто стараясь подчеркнуть, как сильно мы оба это ненавидим.
Затем еда заканчивается. Я подношу кубок к его губам. Когда он пустеет, я ухожу, не проронив ни слова.
Я завтракаю с Вандером, который между делом скармливает мне крупицы информации об этом мире, прежде чем отправиться к тем таинственным обязанностям, которыми обычно заняты наследники. До бала осталось всего два дня. Все светлое время суток я провожу в библиотеке, ночью практикую танцевальные шаги, а когда все засыпают, тайком отношу еду Рейкеру.
Он больше не болен.
Мы не разговариваем. Каждый раз, когда у меня возникает желание что-то сказать, поделиться тем, что я разузнала, я останавливаю себя. Я не могу ему доверять. Мы лишь временные напарники, не более и не менее, и если он узнает о моих планах, я боюсь, что он попытается заключить союзы на собственном мече, в одиночку.
«Может быть, он мне и вовсе не нужен, — думаю я, — если мне действительно удастся получить клятвы на мой клинок». Возможно, именно здесь наши пути разойдутся.
Я игнорирую неприятное сосущее чувство под ложечкой при этой мысли.
На следующее утро, всего за день до начала сезона ухаживаний, Вандер встает из-за стола после завтрака и говорит:
— Тебе понадобится платье. «Листопад Сердец» полон драматизма.
Так называется этот многомесячный марафон балов, как я выяснила. Он закатывает глаза.
— Одежда человека подчеркивает его значимость. Ты человек… и без того стоишь низко. Тебе нужно будет продемонстрировать свою силу через наряд. — Он задумчиво смотрит на мое оружие. — Наряд, который выгодно представит твой меч.
Я вспоминаю все те уродливые платья в гардеробе. Они не подойдут.
Он, кажется, читает мои мысли и хмурится. Затем вздыхает.
— Есть одна комната.
Я вскидываю бровь.
— Я слушаю.
— Там для тебя могут создать платье.
У него есть портные? Я радостно киваю. Но восторг быстро улетучивается, когда я осознаю, что именно это может за собой повлечь.
— Я не… я не люблю, когда меня видят обнаженной, — быстро вставляю я. — Я могу сама снять мерки.
— Это не станет проблемой, — отвечает он.
Меня
— Хорошо. Мне нужно что-то… закрытое. Чтобы закрывало всё, кроме лица.
Вид у него такой, будто обсуждение платьев — последнее, чем он хотел бы заниматься в жизни.
— Тоже не проблема.
Он жестом велит мне следовать за ним.
Комната, о которой говорил Вандер, маленькая и круглая. Она расположена в одной из башен замка. Если не считать больших открытых окон с длинными прозрачными шторами, она пуста. Но не совсем.
В этой комнате чувствуется магия. Сила. Я почти ощущаю её вкус на кончике языка.
Вандер хмурится, прижимая ладонь к камню.
— Платье, которое закрывает всё, кроме лица, — говорит он комнате. — Любого цвета, кроме серебряного. — Разумеется. Серебро — цвет богов. — И не слишком мудри.
Затем он поворачивается и закрывает дверь.
Я ошарашенно моргаю. Я должна ждать? Что-то должно появиться?
После нескольких мгновений тишины я медленно прохожу в центр комнаты, к занавескам, которые плавно извиваются на ветру. Они тянутся ко мне, щекоча лодыжки, прежде чем снова отлететь к стене.
Совсем рядом раздается шепот, затем еще и еще. Это мог бы быть ветерок, но нет… это слова. У них есть ритм. Я прислушиваюсь изо всех сил, но не могу разобрать ничего конкретного. Однако тон меняется. Это звучит похоже на спор. Множество голосов сплетаются воедино, пока не сливаются в один звук.
Ветер дует сильнее. Шторы поднимаются выше, задевая мои руки. Скользя по коже.
Затем внезапно они яростно расправляются и с резким хлопком устремляются ко мне. Я вскрикиваю и пытаюсь отшатнуться, но они обхватывают меня, словно руки, затягиваясь всё туже, пока всё, что я вижу — это ткань. Шепот вернулся, и теперь он громче. Множество голосов, запертых в дискуссии. Я затаила дыхание, пытаясь расслышать, но вскрикиваю, когда что-то стягивает мою талию. Затем раздается треск разрываемой ткани. На мгновение я чувствую ветерок на своей голой коже, но это ощущение тут же исчезает, и шторы снова превращаются в вихрь, раздуваясь вокруг меня.
Затем занавеси оседают, и в комнате воцаряется тишина.
Я моргаю, не зная, поблагодарить ли комнату или изрезать её шторы своим мечом. Но затем я смотрю вниз и выбираю первое.
На мне самое потрясающее платье, которое я когда-либо видела. Оно глубокого синего цвета, с изящной белой вышивкой, тугим лифом, высоким воротником и гладкой шелковистой юбкой, которая едва касается пола. Я любуюсь собой в отражении приоткрытого окна, моргая и сомневаясь, может ли это вообще быть правдой. Могу ли я так выглядеть.
Я никогда… я никогда прежде не чувствовала себя красивой.
Дверь открывается, и я вижу Вандера, прислонившегося к дверному косяку. Он кивает.
— Пойдет.
За последние несколько часов я заходила в ту комнату чаще, чем могу сосчитать. Вандер меня не останавливал. А комната… кажется, я начинаю ей нравиться. Она создала для меня всякие платья, которые, я знаю, никогда не надену, но мне нравится на них смотреть. Мне нравится притворяться, хотя бы на несколько секунд, что эта жизнь могла бы быть моей.