Старсайд
Шрифт:
Я уже собираюсь бросить ему еду, но вовремя вспоминаю про путы. В нескольких футах от него стоит полная чаша воды — явно оставленная там в качестве издевки.
Этот демон заслуживает голода и жажды, но… тот яд тоже должен был быть моим. Даже если он сделал это из собственных корыстных побуждений, он забрал мою боль себе.
Медленно я наклоняюсь, чтобы взять чашу с водой. Он наблюдает за мной прищуренными глазами — глазами расчетливого человека, привыкшего набрасывать и воплощать в жизнь планы сражений.
Прямо сейчас я двигаюсь к нему с чашей в руке.
Он такой высокий, даже когда сидит. Я опускаюсь на землю и понимаю — так ничего не выйдет. Он смотрит, как я медленно приподнимаюсь на колени, чтобы хоть немного сравняться с ним в росте. Он просто глядит на меня, и его серые глаза с такого расстояния кажутся еще более пронзительными.
Наши лица почти на одном уровне. Я поднимаю чашу.
— Что ты делаешь? — сквозь зубы требует он ответа, всё еще щурясь, словно пытаясь распознать мои скрытые мотивы.
— Я помогаю тебе, ворчливый ты ублюдок.
Он свирепо смотрит на меня. Но когда я медленно подношу чашу к его губам, он пьет.
Я наблюдаю за тем, как дергается его кадык, с гораздо большим интересом, чем следовало бы. В нем всё кажется огромным. Мускулистым, но поджарым. Интересно… интересно, каково—
Я осознаю, что вода закончилась, а я всё это время пялилась на него, когда он произносит (его голос глухо отдается в пустой чаше):
— Увидела что-то, что тебе по вкусу?
Я роняю чашу. Она с глухим стуком падает в грязь.
Его голос — едкий, полный жестокого веселья. Мои щеки горят.
— Мне в тебе никогда и ничего не может понравиться, — бросаю я.
Он наклоняет голову.
— А я-то, наивный, думал, что мы становимся друзьями.
Друзьями. При этом слове я не могу сдержать смешок. Мне хочется развернуться и оставить его здесь, как я сделала раньше, но его лицо всё еще слишком раскраснелось.
— У тебя жар, — говорю я, наклоняясь ближе и кожей чувствуя исходящий от него жар.
— Яд обычно так и действует, — отвечает он.
Я вздыхаю. Осторожно протягиваю руку, пока тыльная сторона ладони не касается его лба.
— Как глупо с твоей стороны — спасать мне жизнь.
— С каждой секундой я жалею об этом всё больше.
Жар спал; лекарство действует. Я чувствую прилив облегчения. И всё же… он горячее, чем должен быть. Ему наверняка не по себе, особенно в этой душной конюшне.
— Я сейчас вернусь, — бросаю я, поднимаясь и разворачиваясь на каблуках. На кухне я видела лед. Спустя несколько минут я возвращаюсь с ним.
— Это поможет, — говорю я, избегая его взгляда. Я прижимаю лед к его лбу, пока моя собственная рука не немеет. Пока капли не начинают стекать по его разгоряченной коже.
— Интересно, — произносит он наконец.
— Что именно?
Он поводит
— Ничего. Ты воображала тысячу способов меня прикончить. Я-то думал, ты будешь только рада оставить меня здесь гнить.
Я хмурюсь.
— Откуда…
— Ты разговариваешь во сне, — говорит он. — Когда не кричишь. Или не храпишь.
Мои щеки обдает жаром. Интересно, что еще я наболтала.
Я пытаюсь собрать в кулак всё свое несуществующее самообладание и произношу как можно более небрежно:
— Можешь подыхать, когда Квестрал закончится.
— Ну конечно, — отвечает он. — Скажи мне. Чего ты хочешь, Арис?
— Что? — выдыхаю я, слишком остро осознавая его близость и жар его тела. То, как близко мы друг к другу. То, что я стою перед ним на коленях.
— Почему ты хочешь убить богов? Чего ты добиваешься? Что ты надеешься получить от своей мести? — Он изучает меня. — И вообще, с чего всё началось?
О.
Его слова — словно ушат ледяной воды на мои разгоряченные мысли. Я отвожу взгляд.
— Не притворяйся, что тебе не всё равно, Рейкер. Иначе растеряешь весь свой злодейский лоск.
Клянусь, боковым зрением я замечаю, как он улыбается. Но когда я снова поворачиваюсь к нему, он выглядит всё таким же мрачным, каким я его знала всегда.
Его голос звучит бесстрастно:
— Мне всё равно. Но если я выживу, наши судьбы будут связаны до самого конца этого пути. Я хочу быть уверен, что твои мотивы ясны. Что ты сделаешь всё необходимое, чтобы дойти до конца.
— Разве я этого еще не доказала? — спрашиваю я резким голосом, вспоминая всё, через что нам пришлось пройти, чтобы просто оказаться здесь.
Он склоняет голову, раздумывая.
— Конец пути всегда оказывается самым трудным.
Я наклоняюсь вперед, чтобы он расслышал каждый мой слог:
— Я сделаю всё ради мести. Всё. — Надеюсь, он видит огонь в моих глазах. Надеюсь, он слышит несказанные слова: «Я сделаю всё — даже убью тебя».
Лед в моей ладони практически растаял от его жара. Капли теперь змейками стекают по его шее, исчезая под доспехом, и я наблюдаю за этим — наблюдаю с непозволительно сильным интересом. Смотрю, приоткрыв губы, внезапно охваченная жаждой.
Когда я снова поднимаю на него взгляд, я вижу, что он тоже наблюдает за мной. Его глаза горят, будто он чувствует мое желание. Будто он прекрасно знает, что я лгу нам обоим, когда отрицаю, что вижу нечто, что мне нравится. Медленно его взор опускается к моим губам, затем к шее, к груди. И там он замирает, задерживаясь.
Я прослеживаю за его взглядом и вскрикиваю, отстраняясь и роняя остатки льда. Ткань этого платья слишком тонкая. А лед — он холодный.
Он снова резко вскидывает глаза на меня. Лицо Рейкера искажается от нескрываемого гнева, когда он произносит: