Соната Ужа
Шрифт:
Ну да, первый раз не с ним, и второй... забрюхатеет, думала ведьма с презрением, и князь сам на нее не взглянет.
Любовные чары она наводила кое-как, не тем была занята голова. Зато сурьмы, румян, дорогих духов не пожалела. И велела Майке крадком пробраться к себе и надеть самую красивую ночную рубашку и самую дорогую, что у нее в сундуках была.
И только под дверями Неля, переступая на холодном полу, опомнилась, какую же совершает глупость. И подлость по отношению к Юргену. Ведь побудь с ним Майка хоть раз — поймет, оценит,
Но отступать было поздно.
Внутри спальни вроде как что-то шорхнуло. И зазвучало глубокое сонное дыхание.
Майка оглянулась на Агле, умоляющими бледными глазами посмотрела в темноте:
— Ну... я пошла?
— Да иди уже! — ведьма толкнула ее в спину. Судьба была на Майкиной стороне — барон засов на двери не наложил.
Дверь со скрипом растворялась. В комнате — куда не доставал свет от окна — было так же темно, как в коридоре. Долговязая вошла, выставив руки перед собой, запнулась за сундук, ойкнула. И тут что-то пошло не так. Не спал барон. Возможно, сделал куклу на кровать из подушек и одеяла, чтобы обмануть противника. А сам набросился сзади. Майка задушенно пискнула... Сверкнул в лунном луче нож.
— Тьфу, я ж тебя чуть не убил! — взревел барон. — Майка! Леший тебя раздери! Что ты здесь делаешь?!
Она завозилась, должно быть, терла шею. Агле бы уйти неслышно, но ноги словно пристыли к полу. А Береш, чиркнув огнивом, зажег свечку в стеклянной абажуре.
— Ой, больно! Я пришла.
— Вижу, что не прилетела.
Тут снова захохотал филин, и Майка прижалась к Нелю дрожащим телом. Тот легко обнял ее, усадил на кровать. Влил в рот вино из кубка, несмотря на сопротивление.
— Спаиваю тут мелких!
Все это видела Агле в приоткрытой двери, как в раме. И оно казалось ненастоящим. Ведьма неслышно вздохнула, разом желая, и чтобы у них все сладилось, и... наоборот. Голоса из гримуара захохотали не хуже филина. Агле прижала ко лбу ладонь.
А Майка вскинулась, завизжала:
— Я не мелкая! Мне восемнадцать будет. Осенью.
— Вообще-то — будущей весной. Для меня ты всегда будешь мелкая. Кто тебе коленки залеплял подорожником, когда ты их разбивала?
Рука девицы как-то неожиданно оказалась в его руке, но Нель оттолкнул ее, словно жабу, едва тронув перемотанный бинтом безымянный палец.
— Можешь не прикидываться, — сказал брезгливо. — Я знаю о кольце и... об остальном. Я-то, как дурак, правда думал, пухнет палец! К Рошалю тебя отвести хотел. Или к этой твоей... лисе драной.
— Не смей Агле ругать! А то...
— А то что?!
Майка виновато потупилась.
— Я извиниться пришла. А то вы послезавтра уедете и — всё.
Нель хмыкнул:
— Почему всё? Лично я вот помирать не собираюсь. Да и за что извиняешься?
—
Майка заревела. Барон сунул ей платок:
— Это никак не связано. Это мне перед тобой извиняться надо, дурища. Что втянул в такое. И домой не отправил.
— Я и так дома! Отвернись, пожалуйста, а то я стесняюсь, — пробормотала Майка жалким детским голоском.
Нель послушался. Майка шуршала и шелестела, раздеваясь. А Нель широко зевнул и уронил голову. И мигом проснулся, стоило девице его позвать. Долговязая скинула платье, оставшись в невероятно просторной и длинной складчатой ночной рубахе из плотного льна, до горла застегнутой на жемчужные пуговки. Тонкое зубчатое кружево украшало угловатый и невероятно широкий отложной воротник. Снаружи виднелись только голова на тонкой шейке и пальцы рук.
Барон расхохотался не хуже филина. Агле тоже зажала кулаком рот. Лучше уж вовсе без рубашки, чем в такой! Все ее любовные чары просто... померли... От смеха, не иначе.
А Майка обиделась. Она-то полагала себя невероятно привлекательной и желанной! Задрожали губы и ноздри, глаза наполнились слезами. Пальцы судорожно комкали подол. После дернулись к вороту и стали расстегивать пуговку одна за одной, обнажая грудь. Кожа была куда темней рубахи. Но юные холмики с капельками сосков сияли.
Агле задохнулась. И увидела, что Неля проняло. Его соски тоже отвердели и дернулись вперед, а ткань на штанах между бедрами вспухла.
— Майка, прекрати! — он решительно запахнул на девице рубаху. — Не думаешь же ты, что я стану гадить в доме своего спасителя и друга, насилуя его дочь?
Она заморгала, брызгая слезами с ресниц:
— Я сама пришла!
— Это неважно.
— Если ты мужчина и знаешь, что такое любовь — не говори «нет».
Что она несет, подумала Агле? Зачем болтает, когда нужно действовать?!
— Цитатами из интернета меня не проймешь!
— Это не интернет! Это на стене в Помпеях было написано! Ты нам сам рассказывал!
— А Юрген... что?! — словно идя по болоту, пробормотал он. — Ты иди, Майка. Я спать хочу. После поговорим.
— Меня за него выдадут! — взялась трясти его долговязая.
— Не выдумывай, — белобрысый зевнул, отстраняясь. — Я тебе говорил, что ты моя рабыня? А значит, моя собственность? Даже если не говорил — без меня не выдадут. Вон хоть у Рошаля спроси. И отцепись уже!
Агле чувствовала, что он на грани. Еще миг — и завалит дурищу на постель.
Майка замахнулась. Но драться не стала, всхлипнула:
— Ты меня не любишь! Не понимаешь... Меня после обручения вообще отошлют... куда-то! Не помню, куда!
Ведьма подумала, что это будет лучший выход. Для всех. И если она сама будет рядом, а Майка — далеко, Юрген вообще перестанет о долговязой думать.
А барон непочтительно заржал.
— Ужас-ужас-ужас. Майка, брось! Тебя защитить хотят...