Соната Ужа

Ракитина Ника Дмитриевна

И тогда Агле поняла, что наполнился жизнью не только тугой лепесток.

— Майка, Маюшка... — выдохнул Юрген, опрокидывая Агле на липкую постель под себя, упираясь локтями и коленями, и двигаясь в извечном ритме вверх-вниз, вперед-назад и по кругу.

Агле кричала. Она не понимала уже, от чего кричит? От боли? От счастья? От того, что Юрген принимал ее за другую!

Постель ходила ходуном, а Агле приподнимала бедра и давила на плечи Юргена ногами, чтобы сладкая боль не прекращалась.

Движения были, как волна:

вот она тяжко кидается на берег, выбивая камешки и янтари, вот откатывает, и кажется, что от тоски и истомы нечем дышать. И опять приходит волна. Они кричали, и крики невозможно было один от другого отделить.

Юрген упал и тяжело заснул. Агле полежала еще в поту и истоме. Зажгла свечу и заглянула под повязку на его боку. Там от раны остался только яркий розовый шрам.

Она натянула на них двоих одеяло и прикорнула растрепанной головой у князя на груди, позволяя себе наконец скатиться в темное короткое беспамятство.

Ведьма проснулась от того, что солнечный луч, проникнув в окно, тепло гладил ее по щеке и колол глаза. Под спиной было мокро. Из Агле текло, юбки и вся постель были в крови. Из ямки в матрасе можно было зачерпнуть, как из лужицы. А вот-вот могла прибежать Майка или нагрянуть слуги.

Агле заметалась. Сгребла какие-то тряпки, старые бинты, пристроила между бедрами. Натянула и заправила в юбки отсыревшую рубаху, что так и валялась у окна. Пригладила и платком обмотала волосы.

Если быстро бежать по темным замковым переходам, может, никто и не заметит ни обширных пятен на юбке, ни ошалелых глаз. Да ведь часто и так бывает, что в замке портят девчонок. И кому они интересны? А если кто притиснет к стене — о, от такого ведьма отбиться сможет!

Или глаза отвести? Одному-двум, пожалуй, получится.

Она стала распахивать шкафы и сундуки и с грохотом выдвигать комодные ящики в поисках чистого постельного белья. Грязное унесет с собой. Простирнет или обмотает им камень и где-нибудь бросит в воду: в замковый ров или озеро. Опростала короб. И опять полезла на постель.

Толкая, повернула набок тяжелого, сонного князя. Скрутила испачканную простыню, подсунула свежую. Обошла кровать. И снова пихала и толкала, помогая рукам коленом. Юрген стонал, ворчал, но не просыпался.

Агле аж засмеялась, сдувая выпавшие из-под платка, лезущие в глаза волосы. Мужчина был таким беспомощным. Таким желанным! Девушке хотелось шершавой ладонью очертить его небритую щеку, шею, крутое плечо. Спуститься от груди к бедру и крепким ягодицам...

А потом обратно кверху — уже губами пить каждую частичку его тела.

"Жизнь сказала: "Свет этот — мой!"

Агле едва стерпела, впившись зубами в губы и ногтями в ладони. Затолкала в короб измаранные кровью простыни. Забросила его на плечо и налегла на тяжелую дверь. Слева по тускло освещенному проходу бежала Майка.

Агле

едва подумала, что вовсе забыла ее разбудить (да и спросить, где та ночует), как кто-то из темноты за дверью резко дернул короб на себя, а свободной рукой отвесил ведьме оплеуху, от которой она упала.

— Ах ты зараза! Воровка! — сипел неизвестный. С полу да в поутьме он виделся смутно: словно наседал на Агле, бил дверцами по-петушиному резной широкий буфет. Все плавало в красноте. С трудом. откашливаясь, смогла она разглядеть рант сапог и широченные штаны: из разрезов в грубой шерсти бил по глазам желтый шелк. Ниже пуза спускалась льняная сорочка, торчащая из-под короткого, мягкого камзола. Где-то высоко было плюющееся злобой багровое лицо.

— От удара помрешь! — выдохнула Агле. И ее опять ударили. Потная рука скользнула вдоль уха, слабо совсем. Но щека разгорелась от боли.

— И не пробуй колдовские дрючки на мне! Не с такими справлялся!

Майка налетела на неизвестного, боднув его лбом. Глаза долговязой сверкали, косы мотылялись.

— Она не воровка! Не смей ее бить!

— А это тогда что?!!

Сиплый, сдернув крышку, опрокинул короб. Наружу выпало пропитанное кровью драгоценное постельное белье.

Майка взвизгнула:

— Это мое!

Но обрюзгший, не обращая на слезы и вопли внимания, уже хватал княжну за косы, а Агле за ухо, чтобы поднять и повести... наказывать, когда в проеме низкой арочной двери, держась за косяки, встал князь Юрген — как тогда, на помосте перед судьями в стольной Састине: в льняной рубахе навыпуск и штанах до колен. Расставив ноги, выпрямив спину и закинув голову. Волосы дергались на сквозняке.

Агле глядела снизу, почти не дыша.

— Сенешаль Вовк, что здесь происходит?!

— Я воровку поймал!

— Она не воровка! — завопила Майка, брызгая слезами. — Я ее собрать просила! Это мое!

Князь посмотрел на белье под ноги, и брови его вздернулись, а зеленые глаза ошеломленно распахнулись.

— Май... Дона Ауле и Рушенец, как вы себя чувствуете?

— Хорошо буду чувствовать! Если он уйдет!

Пузу управляющего досталось несколько сердитых тычков девичьими кулачками.

— Она не крала! Не крала! Это мое!

Глаза князя сузились:

— Идите, сенешаль. Прачку пришлите не из болтливых. Пусть приберет.

— Да я сам! — толстяк сложившись в брюхе, стал упихивать в короб грязные простыни. Придавив коленом, закрыл крышку.

— Короб пусть вернет потом! — провизжала Майка. — И нечего мою подружку обижать!

Она присела на колени рядом с Агле на холодный пол, гладя ту по опухающей щеке.

— Обе в комнату! Живо! — приказал Юрген. Дождался, пока девицы втекут в опочивальню, кинул взгляд в обе стороны коридора и толчком захлопнул тяжеленную дверь.

Глава 8