Соната Ужа
Шрифт:
1492 год, июнь. Замок Ауле
— Я тебе... не навредил? — спросил Юрген Майку краснея, щетина резко выделялась на кирпичных щеках.
— Ничем! Вы без памяти были! А вот этот козел...
Долговязая забегала между котелками, смачивая тряпицу в остывших отварах и прикладывая к щеке Агле.
— Руки распустил! — надрывалсь княжна.
Юрген сдернул с кровати чистую простыню и долго молча глядел на кровавое пятно посередине перины.
— Без памяти...
— Ага! Рана открылась, и жар. Я так
— Майка, — глаза князя налились пронзительной зеленью, и долговязая замолчала. Даже попятилась, прячасть за упавшую на скамеечку подружку.
— Арья Майка, где ваш отец?
Агле так хотелось взять его тяжелую руку в свои, все рассказать, распутать случайно завязанный ею узелок. Но тень Гражины, маячащая за спиной, отнимала голос. А еще Агле было бесконечно, смертельно стыдно. Жар шел от темени к коленям неровными волнами, заставляя полыхать лицо.
— Так я же и говорю! — верещала Майка, не обращая внимания на неловкость, буквально висящую в опочивальне. — Ни его нет, ни дяди Анри, ни Шенье! Все в столицу зачем-то уехали. Ведь Нель Береш тоже где-то там! Я няньке руку прокусила — так хотела с ними. А папа поклялся, что меня запрет. И высечет еще. А буду послушной — с подарком вернется.
Юрген поморщился.
— А они мне... ничего не оставляли... письма? А, ладно, — он вдохнул и выдохнул. — Сам после поищу. Дальше. Ты упомянула химеру. Что это?
— Да привидение тут было, из вас сосало кровь, — Майка обернулась на Агле, глазами спрашивая, правильно ли говорит. Та слабо кивнула.
— И рана открылась, и слабость, и жар, — перечисляла долговязая. — А служанки только носятся клушами безголовыми, а лекаря папа с собой увез. А другой в городе, а этот козел... ну, сенешаль: что приказа слать за ним в Ауле не было!
Передразнила очень похоже.
— Не, ну я понимаю, что вы скрываетесь. Но если бы не Агле... Я за ней ночью поехала...
Юрген поднял руку Майки и прижал к губам.
— Спасибо, арья Ауле. Я так понимаю, вы спасли мне жизнь.
Та дернулась и отстранилась, виновато глядя в пол. А в сердце Агле словно проникла и повернулась там игла. Горячий шкворень, разбивающий сердце на осколки.
— Это она! Я только ездила...
— Выехать из замка в полночь, не побояться леса — вы все равно беспримерно храбры. А... ты... Покиньте нас, арья Майка. Нам надо с вашей подружкой поговорить. И я был бы весьма обязан, если бы вы позаботились о завтраке.
— Ага! А вы ее не обидите?
— Нет.
И Майка, перестав кудахтать, выскочила наружу. Как же! Дали почти взрослое поручение!
Князь Вакарас закрыл двери на засов.
Агле сделалось нехорошо. Как ни готовилась, как ни старалась сдерживаться — ее накрывало. Странное. Вот сейчас выложит ему все и погибнет. Или ее вышвырнут за порог. И тогда погибнет тоже. Но ради него —
Слезы потекли по бледным щекам с редкими веснушками, по ужасным, так и не сведенным шрамам от головни.
— Не надо на меня смотреть, пожалуйста... — сказала она едва слышно.
— Почему?
Князь Вакарас уселся в кресло, сцепив пальцы на колене и чуть подавшись к Агле. Она откинулась, пряча лицо в тени.
— И тебе я тоже хочу сказать "спасибо".
Ведьма резко выдохнула. Допросов не будет? Не будет горьких сожалений, едкого стыда? Неужели хоть раз Единственный оборотился к ней светлой стороной? Или его несуществующий Сын?
Она вспомнила о предательских пятнах на юбке и, стиснув ее складками, зажала ногами.
— Худо было? — спросил он.
— Очень.
— Я этого не хотел, — плечи князя были тяжко опущены, как под грузом, тяжелые руки он уронил между коленей.
— Чего? — спросила Агле, уже твердо зная, что не стоило спрашивать.
— Быть с Май... арьей Ауле до свадьбы. Она ребенок. Она... — глаза Юргена сияли, — уже дважды меня спасла!
"А я?.." — хотелось спросить Агле. Они с Майкой почти ровесницы, разница в какой-то год. Но Агле чувствует себя такой мудрой и старой. Дело в жизненном опыте? В том, что она рабыня? В том, что несет в себе ответственность за себя и... за него?!..
Слезы выкатились из-под век. Ведьма сердито смахнула их кулаком.
— Я ничего не видела! Я спала!
— Тихо! — князь, потянувшись, хлопнул ее ладонью по щеке — по той, что уже пострадала от сенешаля. Ведьма едва не вскрикнула и до крови прикусила губу. Глаза Юргена полыхнули. Он смочил все ту же тряпицу в отваре, по запаху — угадала ведьма — выбрав тот, что с кровохлебкой, и приложил к пострадавшей щеке.
Агле едва не взвыла от отчаянья и нежности: так близко была его рука, ведьма чувствовала тепло.
— Я тебя ни в чем не виню. Прости, что на тебя это вывалил. Ты.. лекарь?
— Да, целительница.
— И в лесу живешь?
Почва становилась зыбкой. Агле постаралась отогнать любощи и сосредоточиться. Юрген слишком близко. Шаг за шажком — и выведает, вытащит из нее все. И стараться особо не придется. Она сама ему все выложить готова! И про Гражину...
Холодные молоточки застучали в виски. Веко задергалось.
— Мне худо... я плохо спала. Почти не...
Он поскреб висок под ореховыми волосами. Жар из глаз пропадал, власть отодвинулась.
— Из-за химеры? Что это? Я никогда не слышал о таком. И пошли понемногу завтракать. Если не спать, то есть, да?
Князь протянул руку, чтобы поддержать Агле под локоть. Ведьма дернулась, едва не впечатавшись затылком в столбик балдахина. Если он хотя бы коснется ее — она бесстыдно разревется. Или свалится в обморок. Или выложит ему все!
Князь подумал, верно, что лесная ведьма дичится, и настаивать не стал. Набросил на плечи густо-синюю котту на лисьем меху и пошел вперед, вежливо раскрыв перед девушкой двери.