Соната Ужа

Ракитина Ника Дмитриевна

Та припомнила науку деда.

— Убирайся! Я тебя не боюсь!

— А его? — крутящийся призрак выплюнул одну из фигур. И та тонким пальцем указала на князя. — Я ведь тоже ему верила. А у магистра ни совести, ни чести — только Бог, Бог, Бог!..

Незнакомка закрыла лицо руками, по полированным ногтям бежали отражения свечного огня. Подол колыхнулся, и под туфельками странной гостьи показались письма — распечатанные, надорванные, кое-где забрызганные бурым.

Майка отважно и глупо схватила одно:

— Сейчас…

В

маленьком городишке

Зреют алые вишни…

В маленьком городишке

Странное происходит:

Любят, как ненавидят,

Любят, как перед…

Тут… размазалось… Это... кровь?!

И вознамерилась бросить.

Призрак вырвал у нее письмо.

— Даже если он не знал! И убили меня не по его приказу… Все равно он мой!

Второй призрак возник рядом с первым, высокая статная женщина в узком платье с длинными рукавами и головным убором-«корабликом».

— Не смей! Кричать! На мою дочь!

Майка заорала, загородившись руками. Кольцо, подаренное Юргеном, метнуло лиловый зайчик, осветив черное пятно с обугленными краями на груди одной и такое же черное с запекшейся кровью на животе второй — и призраки сгинули. Испарились. Исчезли.

Майка с Агле обнялись, все еще дрожа и клацая зубами. За окном рокотал отдаляющийся гром.

— Ты вот что, — откашлялась ведьма. — Ты, пожалуй, иди. Я сама тут побуду. Я тебя на рассвете разбужу.

— А тебе одной страшно не будет? — Майка вскочила. Ее зрачки влажно сверкали в полутьме. Похоже, долговязая была ужасно рада, что ее отсылают.

— Не будет, — Агле вздохнула. — Я в лесу одна — и не боюсь. А тут же целый замок, люди вокруг...

Княжна фыркнула:

— Люди! Мы в своем конце, они в своем. Одуреть можно, пока дозовешься. Ну, я пойду?

Ведьма склонилась над отварами, помешивая. Разворошила под котелками угольки. Всей спиной показывая, насколько занята и не склонна к разговорам.

Хлопнули двери.

Агле подскочила и набросила засов.

— И я не одна!

Не одна...

Голоса из дедова гримуара зашептали, засуетились, подсказывая, что следует сделать, чтобы химера не вернулась.

Агле встала у приоткрытого окна.

Гром уже не просто ворчал в тучах, как сытый кот, он рокотал во всю мощь. Ливень шлепал по мостовой внутреннего двора, ревел в водостоках. Где-то далеко за сторожевой башней-маяком, почему-то прозванной Ужиной, колотилось в утес штормовое пенистое море. Заставляло и маяк, и замок Ауле содрогаться до основания.

В далеком городке сейчас горожане проверяли запоры на дверях и окнах с частым переплетом, осеняя себя знаком "тау", подкладывали под длинные щели кто особые подушечки, кто свернутую мешковину...

Ворочались в выстывших постелях, слушая, как грохочет прямо над крышами гром, глядя, как молнии раскалывают небо, целясь в железные церковные и замковые шпили.

Агле ступила вперед на шажок, поджала свободную ногу. Лицо приняло на себя влажный шлепок дождя. Ведьма потянула рубаху сперва с левого плеча, после с правого. У нее не было нижней сорочки, и груди сразу клюнули сосками разодранную молнией темноту.

Обычно ведьма не ходила на деревенские плясы, дичилась. А тут — тело двигалось само.

Рубаха сползла, спутав стан. Агле содрала ее и отбросила. Бесшумно переступая босыми ступнями, вернулась к постели. Вскарабкалась, уселась на край и стала тереть одну ногу о другую, чтобы согрелись.

Оттянула в изножье и медленно складывала одеяло, боясь и жаждая того, что сейчас предстоит.

Князь спал. Его тело все еще было слишком горячим. Агле хотела, было, слезть, чтобы дать ему сбивающий жар настой, но голоса вцепились псами, требуя не медлить больше.

Агле уселась на Юргена верхом, раскинув юбки и стараясь не тревожить его рану. В обычных условиях все могло бы закончиться для раненого скверно, но голоса в голове твердили, что ведьма все делает правильно. Подсказывали, когда она была не уверена.

Утешали, что она не насилует мертвеца. И рано или поздно его плоть ответит. Просто не надо сейчас жалеть ни любви, ни силы. И не думать, что Юрген любит другую.

Бедрами, горячими, белыми, она обхватила его бедра и стала раскачиваться вверх и вниз, словно задавая ритм вялому лепестку обвисшей плоти, щекоча его лоном, наполняя силой.

Пот служил смазкой, чтобы бедра скользили по бедрам. Ритм успокаивал.

Вот так же она ерзала на крупе коня Гражины, когда ехала позади нее, хватаясь за плащ крыжачки, чтоб не упасть.

Так да не так.

Бедра Юргена были холодны, Агле — горячи. Натертое лоно болело. Но постепенно ее жар передавался ему. Но и в Агле не угасал, внутри стало тепло, наружу потекло влажное.

— Пора, — сказали голоса.

Она, откинув юбки, взяла ленивый лепесток и стала тереть, выкручивать ладонями, наполняя кровью, вынуждая разбухать, тянуться вверх. Припала, не выпуская из рук, но облизывая языком бутон, нащупывая прорез в нежной плоти. Лепесток затвердел. А Агле трогала и перебирала пальцами мошонку Юргена.

А после сдвинулась вперед и насадила себя на уд, как янтарину на булавку, плотнее, плотнее... Она осаживалась ниже, уд — глубже, и делался плотнее, раздвигая лепестки лона, пока не врезался в плеву.

И тогда Агле подскочила несколько раз, взвыла от боли, почувствовав, как плева рвется. И сама боль была сладка и желанна.

Юрген лежал без памяти. И ведьма была вольна делать с ним что хочет. Но то было не насилие, а исцеление.

Девичья кровь пролилась на него, делая липкими обоих.