Слой

Прошкин Евгений

– Пустяки, – ответил он, вписываясь в образ рыцаря. Железные латы пришлись впору.

– Ничего, падла, земля – она круглая, – простенал первый, с перебитой рукой.

Петр, будто о чем-то вспомнив, шагнул назад и сходу ударил его носком ботинка под кадык. Мужчина закашлялся и повалился набок.

Молодые люди, шушукаясь и толкаясь, почесали прочь. Петр проследил за компанией и, поймав на себе взгляд милиционера, кивнул. Тот ответно махнул жезлом – не то «все в порядке», не то «проваливай, скотина». Особой разницы Петр не видел.

– Вы,

наверно, спортсмен? – Спросила Людмила для возобновления беседы.

– В детстве увлекался, – буркнул Петр.

Девушка ему нравилась, а еще ему нравилось то, как безыскусно она лицедействует. Только что на ее глазах двое людей сделались инвалидами, а она разыгрывает внезапную симпатию. Уркаган на дорожке продолжал глухо кашлять – если к утру его не доставить в больницу, то, пожалуй, задохнется. Людмила осторожно взяла Петра под руку и показала на облупленную пятиэтажку.

– Вон мои окна.

Изнутри окна оказались гораздо привлекательней. Людмила отгородилась от спящей Сухаревки милыми зелененькими шторками и тихонько включила радио.

– А вина-то и нет, – обиженно сказала она, заглянув в бар. – Я тебя обманула.

– Если это помогло нам перейти на «ты», то оно того стоит, – отшутился Петр.

– Коньяк остался. Молдавский.

– Отлично. Я присяду? Кресла – моя слабость.

Он втиснулся меж пузатых подлокотников и возложил на них ладони. Несмываемый «КАНТ» бросался в глаза, как шестой палец. Людмила не заметила.

– Пойду, сделаю бутерброды. Гостей я не ждала, но что-нибудь…

– Зачем таскать? Лучше там и посидим.

– Есть на кухне – плебейство, – категорично заявила она. – И потом, там нет кресла.

Девушка ушла, но, как слышал Петр, до холодильника она не добралась. В ванной открылись краны, ерзнула занавеска, потом переключился смеситель и заработал душ. Щелчка шпингалета среди этих звуков не было. Можно идти.

«Позвольте потереть спинку».

«Простите, я не могу найти спички».

«Вы не подскажете, который час?»

Ах, да, мы уже на «ты».

Петр хлебнул коньяка и покосился на дверь. Для мытья рук слишком долго, для всего остального пока нет повода. В памяти возникла проститутка с Тверской, вместе с ней проснулась неутоленная жажда. В больничке с любовью было так же туго, как в бункере у Маэстро.

Когда же он последний раз?.. Петр не смог вспомнить, и это его опечалило. А Людмила была очень даже…

Он уличил себя в том, что перестает думать головой, и, выбравшись из кресла, сделал круг по комнате. Попробовал угадать род деятельности хозяйки – не удалось. Средненький телевизор, видеоплеер, журнальный столик и покрытый пледом диван. Полсотни книг с неизбежными Кристи и Чейзом. Все как у людей.

В коридоре прошлепали босые пятки, и Петр напряженно обернулся.

Девушка была голой. На шее и груди блестели, изредка сбегая вниз, капельки воды. Они пропадали где-то у талии, и Петру мучительно захотелось отдаться

их поискам.

«Людмила, а вам никто не говорил, что вы блядь»?

Петру показалось, что он произнес это вслух, и он замер, ожидая последствий.

– Чего ты улыбаешься? Я смешная?

– Ты… ты волшебная.

Он почувствовал, что перестает думать вовсе.

Заснула Людмила не скоро. Прежде она доказала, что также неравнодушна к креслу, а заодно и к приземистому столику. Диван тоже участвовал, но уже после, когда первая страсть сменилась монотонным исступлением.

Они мучили друг друга долго – через какое-то время Петру стало казаться, что их связывают многие годы. Он удивлялся ее порочности, своей силе, общей изобретательности и тому, как быстро могут сродниться незнакомые люди.

В пятом часу ночи он осторожно высвободился из-под ее руки и, уйдя на кухню, закурил. Мозги дрейфовали в море истомы, мысли сносило куда-то вбок.

Поднеся к губам сигарету, Петр раздраженно посмотрел на проклятую наколку. Надо же, Людмилу она не смутила. Общается с зеками? Да нет, она, вроде, не такая. А те двое…

Петр проанализировал историю с нападением и снова отметил ее невероятную банальность. Полная кинематография.

Вернувшись в комнату, он собрал раскиданные вещи и, прощупав карманы пиджака, извлек стодолларовую купюру. Он положил ее на подушку, рядом с хорошеньким личиком.

Уголок бумажки трепетал в такт ровному дыханию Людмилы. Петр понимал, что это ее не обидит, но он должен был хоть как-то выразить свое разочарование. Пусть знает, что он о ней думает.

Время близилось к пяти. На улице давно рассвело. Инспектор, зевнув, апатично посмотрел на одинокую «Волгу». «Волга» остановилась у светофора и выпустила огненно-рыжую кокетку лет тридцати. Дама поправила на плече сумочку и засеменила к подъезду. Стало быть, отработала.

И Людмила такая же. Ну, почти. Ей велели – она легла. Сколько оргазмов заказали, столько и исполнила. Спасибо, не поскупились. И как это они устроили? Само собой, пасли от казино. А дальше? Допустим, везли за ним и Людмилу, и тех ублюдков. Высадили их чуть поодаль и… И ребята добровольно расстались со здоровьем. Что-то не верится. Да и нельзя было так быстро сконструировать эту мизансцену. Квартира, опять же. Кто мог заранее сказать, где он вылезет? Или у них в каждом доме блатхаты имеются?

Нет, Людмила не такая. Познакомились, конечно, отвратительно, но в жизни бывают и более странные случаи. А то, что все так легко получилось… почему бы и нет? Взрослые же люди.

У нее будильник на семь. Проснется и найдет на подушке сотню. Обидно-то как! Расстроится, заплачет от унижения…

К Петру не спеша подкатила «Волга», и таксист, пригибаясь к правому окну, бросил:

– Командир, тебе куда?

– Я не поеду.

– Рискуешь. Следующую тачку раньше, чем через час, не поймаешь. Не на метро же тебе тащиться.