Слой
Шрифт:
– И ты его не казнил?
– Я бы потом не выжил. А мне еще Нуркина… то есть нам. Ну, я же не знал, что ты здесь. Это теперь тебя каждый постовой и в фас, и в профиль…
– Ты, сотник, тоже лицо известное. Читал статейку?
– А что, нормальная статейка.
– Они же, сволочи, Нуркина предупредили!
– Ты сам его предупредил. Зачем было на квартире бойню устраивать? Это, кстати, моя квартира.
– Твоя, твоя. Только тебя там в глаза не видели.
– А может, Борис и прав, – мрачно проговорил Петр. – Куда-то нас выбросило, мертвых. Тогда, на Кузнецком… Вспыхнуло и погасло.
Он почесал правую кисть – под ногтями остались голубые полоски. Татуировка медленно сходила.
– Хорошо. Мы трупы. Но особой логики не видно. Если б сюда попадали все погибшие, здесь было бы тесновато.
– Тем более, что погибших у нас нынче навалом, – добавил Константин. – Поторопились мы с Борей. Он в этом деле рюхал.
– Отрезанного не пришьешь, – иронически молвил Петр.
– Как дальше-то жить? Сделать липовый паспорт? Уехать, устроиться на работу, жениться… Вроде, в эмиграции. Но ведь не этого же хотели. Ведь не удрали же там, остались. Вгрызлись, потому что свое. За свое – не стыдно. Там – жуть, а здесь…
– И здесь будет. Такая же будет каша, а может, и похлеще. Стартовая площадка у Немаляева…
– Стой!.. – Одернул его Костя. Он вытянул голову и скосил глаза на дверь. – Слышишь, нет?
В дальней комнате гнусавил забытый телевизор. Звуки сливались в ненавязчивый фон, но что-то в этой мешанине показалось болезненно знакомым. Какая-то интонация. Какое-то отдельное словцо.
Вскочив, они ринулись из кухни.
Репортаж только начинался. Показывали Садовое Кольцо. Мельком – ряд иномарок у тротуара, крупно – парадный вход американского посольства. Милицейская будка, длинная очередь за визами и бойкое, душ на пятьдесят, столпотворение у ворот. На пикет это было не похоже – ни флагов, ни плакатов, да и камера, снимавшая мероприятие, была лишь одна.
В центре, держась рукой за ограду, висел невзрачный человечек в обыкновенном костюме. Камера тряслась, изображение прыгало, но личность оратора сомнений не вызывала.
– Эта страна диктует всему миру, как любить, что есть, что читать! Вместе со своей нищей культурой она внедряет и свою систему ценностей! Америка, страна без истории, насаждает свою концепцию будущего! Что ж, наверно они уже создали у себя рай. Наверно, они имеют право учить. Ведь американское общество – самое безукоризненное. Так дайте на него посмотреть!!
Сборище одобрительно загудело.
– Почему мне отказали во въезде?! – Продолжал он. – Я имею право знать, какую модель нам предлагают в качестве эталона! Я желаю видеть, действительно ли они так счастливы, как о том вещают продажные журналисты. Почему меня не пустили в этот рай на земле? Что, и вам отказали? И вам? Вас пустят – если вы талантливый музыкант или ученый, владеющий гостайной. Им нужно извлечь прибыль, а судьбы простых людей их не тревожат. Вот он, американский гуманизм! У них даже не хватает смелости пустить к себе честного человека! На неделю, больше бы я там не выдержал! Но нет! Они боятся разоблачения! Они не хуже нас знают, что их строй прогнил, что в Соединенных Штатах расцвел самый страшный из всех режимов, которые когда-либо…
– Трепаться он здорово умеет, – сказал
– Заткни его, – попросил Константин.
– Вот тебе и премьер, легок на помине. – Петр послушал еще с минуту и убавил громкость. – Партия Прогрессивного Порядка. Хоть бы название поменял.
– Как думаешь, Немаляев в этом замазан?
– Теперь наверняка. И не он один. Если Ополчение в том слое продолжает работать по черному списку, скоро все слетятся.
– Слетаться особенно некому, – злорадно заметил Костя. – Я здесь тоже времени не терял. Получается, казнил их впрок, до того, как они создадут Чрезвычайное Правительство.
– Не за то, что преступники, а за то, что могут ими стать. Несправедливо, зато надежно. …А пулеме-еты говори-или в отве-ет… – пропел Петр. – Помнишь?
– Наша любимая.
– Ну что, теперь знаешь?
– Ты о чем?
– «Как жить», и так далее. Обрел свой смысл?
– Появился враг – все встало на свое место. Неужели это и есть то, ради чего мы рождаемся?
Петр поднял пульт и снова сделал громче – Нуркин даже не сбился с ритма.
– Сегодня, в этот самый день, я подаю в суд! – Орал он. – На американского президента и на каждого американца в отдельности! Я подаю иск о защите чести и достоинства! За то, что меня ставят ниже Эйнштейна и Чаплина…
– Все, хватит, – не выдержал Костя. – Уже сюр какой-то пошел.
– Долго показывают, не прерывают. Значит, эфир оплачен. Итак, что у нас в активе? Удостоверение фээсбэшное. Квартира, тачка – все паленое, но недели две попользуемся. Еще?
– Есть у меня «Вальтер». Сомнительный, бандитский. И к нему сюрпризик под названием «Штайр», с оптическим прицелом, но лучше их не трогать. На них ведро кровищи, к тому же тайник давно не проверялся. В общем, кроме ножа – ничего. У Бориса оружия нет, зато денег должно быть прилично. И, не исключено, наркота. А еще точилка у него классная. На ней любой тесак можно в конфетку превратить.
– Я помню, ты увлекался. Сюрикенов себе наделал…
– Не сюрикены, а пилы дисковые. Они мне и тут пригодились.
– Значит, это ты? Маэстро мне рассказывал. И Немаляев про тебя тоже в курсе. Плоховато все это пахнет…
– Поясни.
– В аквариуме мы с тобой, Костя. Как золотые рыбки. Кто кого прикармливает, неясно.
– Поглядим…
Костя распахнул дверцы шкафа и перебрал одежду на вешалках. Шмотки были качественные, но затасканные. Видно, Борис настолько заболел идеей вторжения, что совершенно перестал за собой следить. В карманах пиджаков нашелся десяток мелких купюр. Константин сложил их горкой на столе и приступил к брюкам.
Петр обследовал кухню. Скромные сбережения Борис по-бабьи хранил к жестяной банке с крупой. Петр вытащил черный пакетик, но развернуть не успел – из комнаты неожиданно раздался стон.
– Тошнит меня, – бессильно опустившись на кровать, пожаловался Константин. – Голова, как воздушный шарик. Того и гляди, лопнет.
– Выпили-то символически.
– Не от водки, – с трудом выговорил он. – Паршиво мне, командир. Ты это… там у Бориса наручники валялись. В другой комнате. Пристегни-ка меня к батарее. Прошу. Да быстрей! Кажется, я… географ, падла, наружу лезет. Рот залепи, он верещать станет.