Слой
Шрифт:
– Уже легче. Объявление в газету? С каким-нибудь кодовым словом, чтоб догадался.
– Вряд ли он их читает.
– Гм… Прямо детектив… А, вот еще: самому засветиться, желательно по телевизору. Допустим, что-нибудь отчебучить, чтобы в новостях показали. А во время интервью намекнуть – мол, так и так, жду тебя там-то.
– По телевизору? Это идея. Только меня ведь тоже ищут.
– Кто? – По инерции бросил водитель, но закусил губу. Он с удвоенным вниманием принялся следить за дорогой, всем своим видом показывая, что на ответе не настаивает. –
– Никуда. Тормози.
Петр вылез из машины и кинул шоферу десять баксов. Немаляев спонсировал щедрее, чем Маэстро. Гуляем, братва…
Он стоял на Сухаревской. Вспомнил, как звонил вон из того автомата. Петру было грустно, но как-то по-особому. Хотелось, чтоб эта грусть не уходила.
Ласковый, уютный ветерок игрался галстуком и доносил обрывки хмельной песни. Несмотря на полночь, лавочки в сквере были сплошь заняты. Черное небо, желтый асфальт, усталый инспектор у перекрестка. И никто не стреляет. Благодать. Сюда бы еще кресло, бутылку коньяка и… и все. Дремать, наблюдая за тем, как медленно едет поливалка.
Петр сунул руки в карманы – правая провалилась сквозь несуществующую подкладку и наткнулась на пластмассовое лезвие. Он наощупь отлепил скотч и вытащил узкий нож цвета слоновой кости. Размахнувшись, бросил его в дерево – легкое лезвие, еле долетев, ударилось о ствол плашмя и отскочило в густую траву.
Инспектор сложил ладони у рта и, осветив лицо зажигалкой, выпустил длинную струю дыма. Петр потоптался на месте и тоже закурил. Идти было некуда, но его это не беспокоило. Такую ночь можно провести и на улице.
Гитара на скамейке неожиданно замолкла, и в темной глубине сквера послышались женские причитания:
– Не надо, не надо… Отстаньте от меня…
Компания юнцов повернула головы, однако двигаться не спешила.
– Да отстаньте же!..
Это был еще не крик, но в интонации явственно слышались панические нотки.
Кричать она не будет, понял Петр. Что бы с ней не делали. Она знает, что никто не поможет. Она помнит, в каком городе живет. Ну что, совершить подвиг? А надо ли?
Инспектор поковырял в ухе и неторопливо удалился на противоположную сторону. Конечно, у него пост. И вообще, его дело – машины.
Ситуация была до омерзения стандартной. Настолько стандартной, что Петр не верил в ее реальность. Это был эпизод из паршивого кино, но никак не из жизни. Направляясь к кустам, он заранее предвидел, чем все кончится: принуждаемая к минету окажется прекрасной блондинкой, и у них, у нее и Петра то есть, возникнет недолгая, но страстная любовь.
Перепрыгивая через чугунную ограду, он с гордостью подумал, что у них – у них?! – такого давно нет. Война все изменила. Сделала людей жестче, но чище. Или просто опустила точку кипения. Нынче для автоматной очереди женского крика даже много. Достаточно грубого слова.
Петр вошел в тень и, выкинув окурок, расстегнул на рубашке манжеты.
– Эй, мужики! Хорош баловать!
Сбоку, покинув, наконец, насиженную
– Хватит, говорю! – Вышел вперед самый бойкий. – Отцепитесь от нее, а то щас самих трахнем!
– Чо? – Кратко спросил один из мужчин, блеснув на луну белой фиксой. Второй отпустил девушку и резко вытянул руку. Одновременно с движением раздался звонкий щелчок пружинного ножа.
– Конец вам, дети, – процедил он, необычно растягивая гласные.
Блатные, охнул про себя Петр. Погорячились юноши, но теперь уж поздно. Теперь самих спасать.
Он мимоходом пожалел о выброшенном лезвии и, принимая огонь на себя, сказал почему-то с кавказским акцентом:
– Я твою маму мотал. И твою тоже, – добавил он, обращаясь к фиксе. – А ваши дедушки у моего деда овец пасли. А по воскресеньям – сосали.
Последнее было уж совсем ни к чему, блатные среагировали и без этого, но Петр продолжал молоть языком, раскачиваясь из стороны в сторону. Тот, что с ножом, должен ударить на выдохе. Поймать начало новой тирады и сделать выпад. Говорящий человек меньше готов к обороне, и урки это знают. Они всегда этим пользуются.
Произнося длинное слово «опетушенные», Петр сконцентрировался и уравновесил тело. Сейчас.
Мужчина нырнул вперед и ткнул ножом воздух. Не давая ему вернуть руку, Петр обхватил его запястье и встретил локоть коленом. Простейшее упражнение, которое по причине жестокости почти не используется. В локте отчетливо хрустнуло. Нож не выпал, но теперь он был не опасен. Нападающий вскрикнул и плюхнулся на землю – этого можно было вычеркнуть.
Второй, вместо того, чтобы ретироваться, поднял с земли сук. Выглядело неубедительно.
– Уйди, – предложил Петр и, заметив, что фиксатый собирается отвечать, немедленно атаковал.
Не позволяя поднять палку, он приблизился вплотную и нанес свой любимый удар – нижней частью открытой ладони. Снизу – вверх. Переносица, смявшись, ушла куда-то в череп, и от носа осталась лишь вздернутая, кровоточащая пимпочка. Фиксатый рухнул в кусты и гнусаво запричитал. Он мог запросто потерять зрение – в душе у Петра что-то на миг шевельнулось, но так и не оформилось. По законам военного времени насильники еще легко отделались.
– Спасибо вам, – проворковало рядом. – Вы такой великодушный. И смелый. Я уж отчаялась.
Девушка была не блондинкой, но это ее не портило. Хрупкая, изящная, словно хрустальная туфелька, аккурат как в кино.
Хоть бы щеку поцарапали, раздосадованно подумал Петр. Хоть бы пиджак испачкали. Был бы повод. Она наверняка обитает неподалеку.
– Меня Людмила зовут, а вас?
– А я Женя, – сказал Петр.
– Знаете, Женя, я вон в том доме живу. Пойдемте, я вас чаем угощу. И вино у меня есть хорошее. Я ведь перед вами в долгу.