Скандинавский эпос
Шрифт:
Многие считали, что стиль песни, особенности фразеологии могут быть критерием ее древности. Так, Ессен утверждал, что древности песен «Старшей Эдды» противоречит их стилистическая «непримитивность», наличие кеннингов – фигур, характерных для такой вычурной поэзии, как поэзия скальдов. Однако стилистическая традиция поэзии скальдов известна с IX в., и, по-видимому, уже тогда она давно сложилась. Естественно, что раз поэзия скальдов и эддическая поэзия бытовали одновременно в одном обществе, они не могли не взаимодействовать друг с другом. Ессен считается великим разрушителем предрассудков в скандинавской филологии, но он сам был под властью того предрассудка, что стиль поэзии тем проще, чем она древнее. Это опровергается существованием поэзии скальдов, которая, несмотря на свою архаичность, более вычурна, чем любая позднейшая поэзия.
Многие считали возможным датировать песни «Старшей Эдды» на основании словесных совпадений между данной песнью и скальдическим произведением, время сочинения
Один из самых живучих предрассудков, распространенных среди исследователей «Старшей Эдды», заключается в том, что сочинение и хранение песни в устной традиции представляется протекающим в условиях авторского самосознания и авторского права, характерных для нашего времени. Представление это – реакция против романтического понимания древней поэзии как непосредственного выражения «народной души». Но трудно сказать, какое понимание древней поэзии ошибочнее: романтическое или позитивистски-модернизаторское. Из того факта, что песни «Старшей Эдды» не похожи на фольклор позднейших эпох и что в отдельных песнях есть своеобразие манеры, делается вывод о невозможности подновления и новотворчества. Неоспоримым, однако, остается то, что песни «Старшей Эдды» – в противоположность стихам скальдов – никогда не приписывались определенным авторам. Песни эти, конечно, не были «фольклором» в современном смысле, поскольку в обществе, в котором они возникли, само противопоставление «фольклора» «литературе» было другим, менее отчетливым и резким, чем в позднейшие эпохи. Но могло ли в произведениях, бытующих в устной традиции в условиях неосознанного авторства, не происходить подновления старого, отбрасывания изжитого и добавления нового?
бесспорно, что народная баллада – более поздний вид поэтического творчества, чем героические песни. Но отдельные совпадения со стилем баллад в эддической традиции тоже не являются доказательством позднего происхождения той или иной песни в целом. По-видимому, влияние народных баллад дало себя знать в Исландии, еще когда песни «Старшей Эдды» бытовали в устной традиции. поэтому естественно, что эти песни могли подвергнуться известной модернизации в соответствии с новыми поэтическими веяниями. Однако стилистическое сходство с балладами, обнаруживаемое в некоторых героических песнях «Старшей Эдды», едва ли следует объяснять, (как это сделал немецкий ученый Вольфганг Мор) тем, что эти песни представляют собой перевод с датских и нижненемецких баллад. Существование датских и нижненемецких баллад, послуживших прообразами для песен «Старшей Эдды», гипотетично. Между тем наличие специфически исландского в этих песнях, (прежде всего – аллитерационный стих, давно изжитый на континенте), противоречит возможности их «перевода».
Согласно исследованиям другого немецкого ученого, Ханса Куна, есть известные ритмические сходства между героическими песнями «Старшей Эдды» на сюжеты южногерманских сказаний и немецкой аллитерационной поэзией (от которой, однако, почти ничего не сохранилось). Кун объясняет эти сходства тем, что соответствующие песни «Старшей Эдды» были якобы переведены с гипотетических немецких оригиналов, проникших в Скандинавию, как он предполагает, двумя волнами – во второй половине IX в. и в начале XII в. – вместе с самими южногерманскими сказаниями. Кун находит известные ритмические сходства между остальными песнями «Старшей Эдды» и английским аллитерационным эпосом. Но в этом случае он не предполагает «перевода» (с гипотетических английских оригиналов на исландский или наоборот).
Тенденция к тому, чтобы тем или иным способом урезать долю Исландии в создании «Старшей Эдды» в пользу южногерманского (немецкого) творчества всегда была сильна в германской науке. Впрочем, и скандинавские исследователи бывали подчас не свободны от националистического предрассудка. Еще Ессен в своей знаменитой статье иронизировал по поводу того, что не только немцы стремятся преувеличить общегерманское в «Старшей Эдде» и таким образом перетянуть ее к себе в Германию, но и датчане и шведы стремятся преувеличить общескандинавское в ней, перетягивая ее к себе на юг или восток Скандинавии,
К датировке песен «Старшей Эдды» применялись и данные археологии – науки, получившей большое развитие в Швеции. Шведский археолог Биргер Нерман датирует песни «Старшей Эдды» по предметам, упоминаемым в этих песнях и известным по археологическим находкам: стеклянным кубкам, мечам с кольцом в рукояти, щитам с золотым ободом и т. д. Поскольку эти предметы не встречаются позднее эпохи «переселения народов», Нерман соответственно датирует песни, в которых эти предметы упоминаются. При такой датировке (V–VII вв.) песни, естественно, оказываются уже не исландскими, а общескандинавскими и, может быть, даже шведскими. Но филологов не убеждают такие датировки: упоминаемые в песни предметы могут быть поэтической традицией, не менее древней, чем сами сказания. Древние предметы могут упоминаться в песнях, которые в той форме, в какой они сохранились, совсем не являются древними.
К датировке песен «Старшей Эдды» применялся и культурно-исторический критерий. делались попытки найти в песни отражение «мировоззрения эпохи» и таким образом определить, была ли данная песнь сочинена до введения христианства в Исландии (1000 г.) или после. Однако к каким-либо бесспорным результатам в этой области не удалось прийти. Трактовка языческих богов и мифов в мифологических песнях обычно может быть различно истолкована. В частности, комическая трактовка языческих богов может считаться и фамильярностью верующего язычника, и пренебрежением новообращенного христианина, и отсутствием какой-либо религиозной тенденции (см. комментарии к «Песни о Харбарде» и «Перебранке Локи»). Наличие или отсутствие следов влияния христианства тоже не доказательно. Христианство могло иметь известное влияние в Исландии и до 1000 г. Несмотря на то, что в «Прорицании вёльвы» есть бесспорные следы влияния христианства, подавляющее большинство исследователей относит эту песнь к языческой эпохе. Напротив, хотя в «Песни о Трюме» нет никаких следов влияния христианства, в последнее время принято считать, что эта песнь возникла лет через двести после введения новой религии в Исландии. «Мировоззрение эпохи» вообще трудно уловить в песнях «Старшей Эдды».
Применялся к датировке песен «Старшей Эдды» и сравнительно-типологический критерий. Наибольшей известностью пользовалась разработанная Хойслером сравнительно-типологическая классификация песен (см. выше). О недостатках этой классификации в отношении героических песен уже было сказано ранее. Остается только сказать о том, как Хойслер датировал мифологические песни. Большую их часть он считал «ученой поэзией», т. е. произведениями собирателей древностей и эстетов-архаизаторов, которые в XI–XIII вв. подражали древним языческим формам в порядке своего рода филологической игры. Таким образом, Хойслер, с одной стороны, приписывал людям средневековья современный эстетизм и современное архаизаторство. С другой стороны, он находился под властью предрассудка, который всегда был очень распространен среди исследователей древней поэзии: чем «лучше» произведение, чем оно больше удовлетворяет эстетическим требованиям исследователя, тем оно должно быть древнее, и наоборот – чем меньше оно больше удовлетворяет эстетическим требованиям исследователя, в частности, чем больше в нем мифологических и генеалогических сведений и вообще «учености», тем оно должно быть более эпигонским, более поздним. Между тем в действительности дело может обстоять как раз наоборот: чем древнее произведение, тем оно может оказаться дальше от эстетических требований исследователя, «хуже» с его точки зрения. Предрассудок «чем лучше, тем древнее» (или «чем хуже, тем позднее») разоблачается историей датировки «Песни о Трюме». Эта песнь долго считалась древнейшей в «Эдде» потому, что казалась «лучше» остальных. Но теперь очевидно, что она казалась «лучше» благодаря ее близости к балладе, т. е. преобладанию признаков, характерных для поздних песен!
По мере того как критерии датировки песен «Старшей Эдды» оказывались несостоятельными, рушились один за другим и различные предрассудки, связанные с этими песнями. Основное значение попыток датировать эти песни в том и заключалось, что благодаря им наука постепенно освобождалась от ложных представлений. Предрассудком оказывается и вера в то, что можно датировать песни, бытовавшие в устной традиции в условиях неосознанного авторства и, следовательно, текучести текста.
Хотя не подлежит сомнению, что песни «Старшей Эдды» содержат в себе много элементов (и в языке, и в стиле, и в сюжетах, и в идеологии) гораздо более древних, чем время их записи, единственной твердой датой в отношении этих песен остается все же время их записи, т. е. XIII в. Это был век во многом знаменательный для Исландии: век необычайного, единственного в своем роде расцвета письменности, век, в течение которого были записаны или написаны все те произведения, которые составляют славу и гордость исландского народа. но это время жестоких междоусобиц, крушения народовластия и подчинения иноземному владычеству.