Шакал
Шрифт:
Нас отправили мыться и стричься. Здесь, в борьбе с вшами и клопами раз в три дня сбривали все волосы под ноль. Потом выдали вещи. Короткие штаны, по типу длинных шорт, майка без рукавов, что походило на мешок с дырками и повязку на голову. Вместо фильтра использовались повязки на лицо, которые смачивались какой-то гадостью, что могла бороться с вонью. На руки давали перчатки, а на ноги кожаные ботинки без подошв. Нас раскидали по разным отрядам. Получилось так, что мы почти не пересекались с заключёнными, с которыми приехали сюда. Я так понимаю, что всё это было сделано, чтоб не было сговоров.
В отряде было десять человек, как и в камере,
В первый день я чувствовал себя скотиной, которую гоняют пастухи. Только движение. Не минуты покоя. Работа. Какие-то скудные объяснения что делать по типу: «возьми эту хрень и кинь туда». А потом ругань, что: «туда надо было кидать не туда, а вынь туда». Я стоял как идиот и ничего не понимал. А если стоишь, то, значит, ты не работаешь. Если не работаешь, то получаешь по спине, чтоб не забывал сгибаться.
В воде лежали шкуры, которые надо было вымачивать и перекидывать палкой в чаны с кислотой. Я так и не врубился, с помощью чего они дубили шкуры, но это был не тот метод, что использовался в моей прежней жизни. Тут закидывали шкуры в чаны с химикатами, которые делали их мягче или, наоборот, крепче камня.
Люди вокруг копошились, ругались. Повязка почти не спасала, глаза слезились. От духоты и вони кружилась голова. К вечеру ладони покрылись мозолями. Я же чувствовал себя словно в аду побывал.
День закончился. Мы поплелись к храму под открытым небом, чтоб отчитаться за искупление грехов. Потом была столовая. Какая-то похлёбка из воды и крупы. Кружка воды с кислым вкусом, которая была чем-то местного чая и койка, на которую я упал без сил.
Надо мной ржали. Чего-то говорили, но я чувствовал себя трупом и искренне не понимал, как они могут ещё передвигаться по камере, чинить обувь или разговаривать. Казалось, что я просто помираю. Жизнь уплывала из тела, заставляя проваливаться в кошмары, которые вытаскивали наружу ужасы жизни и фантазии, переплетая их и заставляя верить в нереальную реальность. Я просыпался в холодном поту, чтоб вновь провалиться в страшное забытьё, которое не приносило покоя. Уснуть удалось лишь к утру, но к тому времени пора было вставать. Чувствовал я себя выжитым, пережёванным кем-то страшным, а потом им же отрыганным на дорогу, которую я гордо именовал своим путём. Путём в ад.
Глава 17. Проснуться
Кошмары. Они стали постоянным спутником, переходя из сна в явь и обратно. Сознание путалось. Всё напоминало фильм ужасов, когда с трудом было понятно спишь ты или бодрствуешь. Возможно, из-за этого состояния я и не сдох в первые дни заключения. Сознание не понимало, что правда, а что ложь. То меня жрали твари, потом оказывалось, что я кидаю кожу в чаны. Гниль и черви, сменялись похлёбкой в миске и чёрствой безвкусной лепёшкой. Кислая вода. Кошмар. Душ. Тёплая вода, нагретая солнцем. Усталость. Смех. Злые рожи. Кто-то что-то от меня хочет. Ещё бы понять что. У меня же лишь одно желание: забиться в угол и никого не видеть, не слышать, не знать. Чего? Сознание путается. Кто-то отводит глаза. Другие делают вид, что ничего не происходит. Три наглые рожи с безумными глазами. Толчок в сторону какой-то койки. Нет. Лучше бы они ко мне не подходили.
Остальные молча наблюдали, как я подтаскиваю трупы к выходу из камеры. Там их и оставил. Смыл кровь в раковине и забрался к себе на койку. Вторая койка сверху. Почти около узкого окна. Хорошее место. До этого я спал около двери. Нет. Там мне не нравилось. Здесь лучше.
Они меня боялись. Думали, что я сошёл с ума. Возможно, так и было. Я уже ни в чём не был уверен. Но и дать себя убить я не мог. Они подошли к моей койке. Ночь. Темно. Твари воют. Заунывно. Стучаться в окно. Смотрят красными глазами. А тут какие-то двуногие меня пытаются замочить. Сам кого хочешь замочу. А потом и тварей разорву. Или нет?
— Как думаешь, твари ведь не виноваты, что их создали такими? Так зачем мы их должны убивать? — слова давались с трудом. Я уже отвык говорить. Это что же? Я всё это время молчал? Похоже на то. — А люди? Они виноваты, что стали такими? Не верю. Люди разумны и сами выбирают кем им стать. Ты ведь сам выбрал свой путь. А сейчас? Вот зачем ты ко мне полез?
Я ослабил хватку. Воспоминания подкидывали картину, что когда этот тип подошёл ко мне, то я толкнул его на пол и прыгнул сверху. А сейчас попытался задушить.
— Ты псих! — прошипел мужик с трудом, хватая воздух.
— Я тебя не трогал. Был психом безобидным. Так чего ты хочешь? Жить? Или пойдёшь по пути друзей? — Я чувствовал, как ногти впиваются в кожу. Тёплая кровь льётся по ногтям. Интересное чувство. Мужик хрипит.
— Отпусти его, — раздался спокойный голос.
— Почему я должен оставить ему жизнь? — от удивления даже хватку ослабил.
— Не стоит он того, чтоб об него руки пачкать.
— Я небрезгливый.
— Давай лучше покурим. Успокойся.
— Да я и не психую. Жизнь свою охраняю.
— Никто её забрать здесь не планирует. Так ведь, Серый?
— Да, — просипел мужик, которому я уже изрядно пропорол ногтями шею.
— Лады.
Я отошёл от него. Подсел к тому, который предложил сигарету. В камере запахло дымом, который перебивал вонь. Я раньше не курил, но тут почему-то решил закурить. Горький табак обжёг язык и глотку. Проник в лёгкие, заставляя закашляться и одновременно понять, что я ещё жив. Блин, жив и неплохо так себя чувствую.
— Ты собираешься всех в камере перемочить?
— Я первый не начинал.
— Радикально ты поступил. Достаточно было в рожу дать, чтоб они поняли, что ошиблись.
— Немного переборщил. Утром проблемы будут с охраной?
— Нет. Не будут, — последовал ответ после молчания. — Для них мы все смертники. Раньше сдохли или позже — не имеет значения.
— Весело тут.
— Угу. Прям обхохочешься. Стас.
— Ваня.
— Вань, давай ты прекратишь наши ряды прочищать?
— Не я первым начал, — откидываясь спиной на стену, ответил я.