Сердце ко Дню Валентина
Шрифт:
– Ты серьезно? – я недоверчиво хмыкаю, слушая мелодию, и наблюдаю, как у него дергается челюсть. – Ты действительно собираешься позволить им...
– Я тебе не друг, Адора! – Авиэль бросается на меня, обнажая клыки, и его голос эхом разносится по комнате. Я спотыкаюсь в нескольких шагах от него. Он даже на себя не похож. Даже Джон, сидящий в дальнем конце комнаты, напрягается и отворачивается.
Авиэль молчит целую вечность, прежде чем заговорить тихим голосом, в котором слышится угроза:
– Я не несу ответственности за вас или за то, как вы принимаете решения, и я не ваш рыцарь в сияющих доспехах, который
Тишина в воздухе нарушается только моим судорожным дыханием и грохотом моего колотящегося сердца; я тихо шепчу свое согласие.
– Нет, ты мне не друг и не рыцарь. Но я хочу этого...Я готова сделать все, что ты захочешь, если ты мне поможешь.
Авиэль по–прежнему ничего не говорит, обдумывая мое смелое предложение. Он медленно поднимается со скамейки у рояля и, сделав шаг вперед, останавливается передо мной.
– Все, что захочу? – спрашивает он.
Я сглатываю и заставляю свои колени не подгибаться под этим новым пристальным взглядом. Я киваю, прежде чем успеваю дать себе шанс передумать.
– Все, что угодно, – моя нижняя губа дрожит, но я говорю твердо. Мое сердце бешено колотится от безрассудства того, что я ему только что предложила.
Авиэль поднимает голову и обращается к Джону через мое плечо.
– Оставь нас, – приказывает он.
Я нервно оглядываюсь назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как глаза Джона недоверчиво расширяются и на мгновение встречаются с моими, явно по команде Авиэля.
Он, кажется, почти не хочет уходить, как будто хочет что–то сказать, но взгляд, который бросает на него Авиэль, – это все, что ему нужно, чтобы понять, что пора уходить. Он подчиняется, без возражений. Очевидно, что если Авиэль хочет, чтобы что–то произошло, это произойдет. Не раздумывая больше ни секунды, Джон подходит к двойным дверям и выскальзывает наружу, тихо закрывая их за собой, и я слышу, как защелкивается замок.
– Присаживайся вон туда, – томным движением руки указывает Авиэль. Я прослеживаю за его движением к темному кожаному дивану "Честерфилд" со спиральными подлокотниками и глубокой спинкой с ворсом. Он стоит напротив рояля, за которым только что сидел.
Моя кожа вспыхивает от дурного предчувствия.
– Я не буду просить дважды, – говорит он, и в его голосе слышится предупреждение.
Мои ноги движутся сами по себе, ведя меня к дивану, и мое сердце колотится, когда я опускаюсь на мягкие подушки. Прикосновение прохладной кожи дивана к моей коже вызывает у меня неожиданный озноб, от которого я начинаю дрожать.
Авиэль возвращается на свое место за роялем, и наши взгляды встречаются, когда мы сидим лицом друг к другу. В зале царит напряженное ожидание; я жду, когда он заговорит.
– Раздевайся, сейчас же, – мурлычет Авиэль почти нежным тоном, но его слова, словно лезвие бритвы, пронизывают пространство между нами и с каждой секундой становятся все сильнее.
– Ч–что? – мои глаза вылезают из орбит, и меня бросает в жар.
Авиэль наклоняется вперед, пронзает меня ледяным взглядом и повторяет слова, на этот раз медленно, его тон сочится медовой угрозой:
– Снимай. Свою. Одежду.
Мои мышцы напрягаются в ответ на его провокацию. Я сижу
По моей коже пробегают мурашки, когда Авиэль делает свой ход. Он встает и медленно подходит ко мне размеренными шагами, достаточно близко, чтобы окутать меня своим пьянящим ароматом сладкого табака и теплых специй, и я чувствую исходящий от него жар, когда он возвышается надо мной. Прежде чем я успеваю отвести взгляд, он требовательно хватает меня за подбородок. Его опьяняющее присутствие почти невыносимо, и я ловлю себя на том, что наклоняюсь ближе, пристально смотрю на него, а внутри меня разгорается жар.
Он медленно запрокидывает мою голову, заставляя меня заглянуть в бездонную глубину его взгляда, и у меня перехватывает дыхание, когда его губы шепчут что–то совсем рядом. Его бархатный тон ласкает мои уши, как шелк, когда он говорит, его дыхание теплым шепотом касается моих губ:
– Ты не в том положении, чтобы спорить. Тебе некуда бежать. Делай, что я говорю, Адора.
Дрожь пробегает по моему телу, когда я вспоминаю ту ночь, когда он пришел в мою квартиру и взял меня штурмом; что—то первобытное внутри меня хочет, чтобы он победил меня – овладел мной и доставил мне удовольствие так, как я и представить себе не могла.
Но Авиэль отстраняется и возвращается к пианино. Там он устремляет на меня свой горячий взгляд, от которого волосы у меня на затылке встают дыбом.
Мои веки закрываются, я успокаиваю дыхание и заканчиваю расстегивать пальто, снимая его с плеч; оно падает на пол с тихим стуком. Вскоре я снимаю свитер, а затем и юбку, и после недолгих колебаний берусь за края майки и дюйм за дюймом подставляю кожу прохладному воздуху. Я стягиваю ее и оставляю на полу вместе с остальной одеждой.
Я чувствую на себе его взгляд, пока снимаю с себя каждый слой одежды, пока, наконец, не оказываюсь перед ним в одних трусиках и лифчике. Я медленно расстегиваю лифчик, и мои соски твердеют под пальцами. Не сводя с него глаз, я позволяю своему лифчику тоже упасть на пол.
Взгляд Авиэля следит за каждым моим движением, пока я снимаю трусики. Между моих ног разливается непрошеный жар, когда исчезает последний разделяющий нас предмет одежды.
Его потемневшие глаза свободно блуждают по каждому сантиметру моего тела, внимательно изучая меня. Наконец, его губы изгибаются в благодарной улыбке.
– Хорошо, – рычит Авиэль, и, несмотря на это, звук его плотского удовлетворения отзывается глубоко в моих венах.
Запретное наслаждение пробуждается во мне, заставляя мое тело извиваться в предвкушении. В любой другой день, для любого другого человека, я бы никогда не оказалась в такой ситуации. Но взгляд Авиэля прожигает меня с такой силой, что у меня кружится голова, и я чувствую, как мои запреты тают, как воск, оставляя меня незащищенной и обнаженной так, как я никогда раньше не испытывала. Это новое ощущение одновременно волнующее и пугающее, но я не могу отрицать, что оно вызывает возбуждение. В этот момент я понимаю, что никогда еще не чувствовала себя такой живой.