Сердце ко Дню Валентина

Эсме Лекси

Не в силах больше сопротивляться искушению, я делаю шаг ближе — подошвы моих ботинок едва слышно касаются половиц. Но Адора стоит неподвижно, её дыхание прерывается, пока она решает, уместно ли нам здесь находиться.

Это никуда не годится.

Губы мои изгибаются в извилистой улыбке, я наклоняю голову, позволяя взгляду прожигать её, и вежливо спрашиваю:

— Можно нам войти?

Я знаю: когда я так близко, человеческие запреты ослабевают. Хотя очевидно, что мы оба желанны, похоже, Адоре сегодня нужна помощь.

Её взгляд снова мечется между моим лицом и обликом моего фамилиара, а я терпеливо жду ответа. Её губы приоткрываются, грудь вздымается — и наконец она уступает, позволяя нам войти.

— Чёрт, и у тебя хватает наглости, — фыркает Адора, проводя рукой по коротко подстриженным волосам — ещё более соблазнительная, чем когда–либо. Я невольно чувствую, как пальцы мои подрагивают от желания коснуться её мягких на вид волос. — Ты мог бы предупредить, что придёшь.

Я одариваю её своей самой обаятельной медленной улыбкой.

— А ты бы тогда открыла дверь?

Она не отвечает, конечно.

— Так я и думал, — смеюсь я и снова протягиваю ей посылку. — На этот раз медленно. Иначе ты снова напугаешь Лилит.

Она осторожно тянется и берёт коробку. В одно мгновение между нами вспыхивает искра, напряжение рассеивается, оставляя лишь необъяснимо пленительное чувство, повисшее в воздухе.

Адора запирает за нами дверь и поворачивается, исчезая в глубине квартиры; я следую за ней, словно одержимый её ароматом.

— Значит, теперь ты делаешь визиты на дом? — её тон становится легче, хотя она одергивает одежду, пытаясь выглядеть собраннее — и это могло бы сработать, если бы я не видел насквозь её фасад. — Я удивлена, — она упирает руку в бедро.

— Только на этот раз.

Мой взгляд скользит по скромным удобствам её жилища: студия с полами из переработанного дерева, белыми стенами и оттенками бежевого, в безупречном порядке. Выглядит неплохо, но явно не как дом человека, который может позволить себе долг, только что ею накопленный. Ощущается явная минималистичность — вероятно, результат продажи всего, что она могла, после нашей сделки.

— Лилит всё равно хотела заглянуть, — отвечаю я, опуская её на пол, чтобы она могла исследовать квартиру. Глаза Адоры расширяются; она отрывает ногу от пола, едва успев избежать пути сверкающих красных чешуек и плавных движений змеи.

— Лилит? Это правда её имя? — спрашивает она, не отрывая взгляда от змеи, которая с точностью рептилии изучает каждый уголок маленькой квартиры. — Она похожа на Лилит. Адора выглядит одновременно испуганной и заворожённой её красотой.

— Её назвали так, потому что она с лёгкостью воплощает ее дух, — объясняю я. Понимаю, что она не совсем улавливает смысл, но всё же кивает.

Мы оказываемся на крохотной кухне, где я занимаю место у барной стойки, позволяя глазам блуждать по окружению: столешницы чисты, но завалены салфетками, розовыми и красными карточками, вырезами

сердечек и прочими поделками.

— Я не ждала гостей, — Адора открывает холодильник за кувшином воды, открывая мне вид на множество розовых и красных карточек, приклеенных к дверце.

— Расскажи, в чём повод? Устраиваешь вечеринку? — растягиваю я, скользя взглядом по украшениям. Когда она подходит, чтобы поставить передо мной стакан холодной воды, я перехватываю её взгляд и удерживаю его.

Её глаза отводят мой взгляд с болезненной очевидностью.

— Завтра День святого Валентина, — бормочет она, давая понять, что я должен принять это за объяснение, и поворачивается к холодильнику, чтобы убрать кувшин обратно, спиной ко мне.

Я беру в руки самодельное бумажное сердце со столешницы, переворачиваю его в пальцах и читаю слова, нацарапанные на поверхности:

— «С Днём одиноких неудачников»?

Едва я успеваю произнести это, она резко оборачивается и инстинктивно бросается вперёд, но я успеваю убрать его за пределы её досягаемости. Адора оказывается вплотную ко мне, её хрупкое тело прижимается к моему, пока она пытается выхватить бумагу из моих рук.

— Отдай! — её дыхание горячо у моей шеи; что–то во мне упивается её близостью.

Я протягиваю оливковую ветвь и отпускаю хватку; она успевает забрать сердце, но моя улыбка встречает лишь её суровый взгляд, пока она прижимает его к вздымающейся груди, пытаясь вернуть самообладание.

Я просто позволяю тишине повиснуть в воздухе, слегка приподнимая бровь, подталкивая её к дальнейшим объяснениям.

— Это из–за Алесии — это наш любимый праздник, — она отводит взгляд. Ожидая, что я насмехаюсь, её голос затихает. — Я хочу сделать для неё что–то глупое и приятное… особенно в этом году…

Она предполагает, что я усмехнусь, и я оправдываю её ожидания.

Мой насмешливый смех наполняет воздух, пока я медленно отпиваю воду, наслаждаясь тем, как она вздрагивает при этом.

— Ты безумна, — говорю я, обнажая зубы в усмешке и наслаждаясь тем, как она сжимается под моим тяжёлым взглядом.

— Тебе нужно расслабиться, — она хмурится на меня, собирая остальные украшения и бросая на меня огненный взгляд, который растопил бы моё сердце, если бы оно у меня было. Её следующие слова звучат резко:

— Что ты вообще здесь делаешь?

— Как себя чувствует Алесия? — парирую я своим вопросом.

Адора глубоко вздыхает, прежде чем нерешительно ответить:

— Она в порядке. Лучше. Ей всё ещё нужен отдых; она спит.

— Ах… — отзываюсь я мягко. — Я надеялся на более волнующие новости — например, что она начинает вести себя как убийца, у которого мы забрали сердце.

Глаза Адоры расширяются от шока и отвращения; её полные губы приоткрываются в ужасе — и я не могу не наслаждаться этим выражением. Украшения выпадают из её рук, где она стоит.